The shining

      На её сердце множество шрамов. Ее душа порой кричит от боли. А она улыбается. Она сияет.       Люси Хартфилия профессионально собирает чужую боль.       И копается в чужих душах. Получше иных психологов — ну или тот дяденька, что работал с ней после смерти матери, был полным бездарем.       На её сердце нет живого места.       А она ещё чужую боль забрать хочет.       Мама. Папа. Мишель. Битвы. Смерти. Духи. Друзья. И все рубцами на душе.       Но она сияет. Свет скрывает за своим пологом тьму, и боли никто не видит.       Но она чужую — прекрасно. И хочет всю её забрать себе. Ей в своём сиянии не так плохо, а у других есть она.       Ей известна история каждого — и ей кажется, что в её сердце войдёт ещё немного боли, а вот другим её уже не выдержать. И она все забирает себе, под прикрытие сияния.       Он, к слову, исключением стал случайно.

***

      Грей знал, что счастливым в том особом смысле уже никогда не будет. Почему? Ну, потому что нить цвета тонкого льда на рассвете на его запястье разорвалась, когда он был ещё совсем маленьким. И, что самое смешное, его родственная душа была вполне себе жива. Просто, как оказалось позднее, их с Уртир связь исчезла во время череды бесчеловечных экспериментов в Бюро Совершенствования Магии, куда её отдала Ур в надежде на помощь. Впрочем, сложно было бы сказать, испытывает ли Грей тоску по поводу того, что они с Уртир больше не родственные души. Словом, их больше ничего не связывало, кроме разрушенной мечты.       Грей остался один, и искать любовь не планировал. Да и где найти? Вокруг него у всех были нити, пока, конечно, Лисанна не умерла. Но, что смешно, у Нацу нить не исчезла совсем — обрывок оранжевого цвета прятался где-то в его волосах.       Грей знал, что он может построить отношения лишь с тем, у кого нет нити. Ну, или с мифическими «сияющими». Но последние на то и были мифом, что их не существовало, а таких же неудачников, как он, в гильдии не водилось (ну, не считать же Нацу). Так что холодные одинокие вечера Фуллбастер коротал в компании сигареты. И его это устраивало.       Пока не появилась Люси. — Лю-чан, а какого цвета твоя нить? — в первые же дни, как появилась Хартфилия, спросила Леви.       Люси тогда, неловко улыбаясь, ответила: — У меня нет нити.       Все тут же сочувственно замолчали на пару секунд, а после торопливо перевели тему. Ну потому что это неприлично — намекать на события, что привели к исчезновению нити и разрыву связи с родственной душой. Да даже не то что неприлично — просто неэтично. Грея тоже никто не расспрашивал. Просто замяли тему и постарались не давить на больное (что больным, впрочем, и не было).       Время шло, происходили битвы и борьба за мир, страдали люди и находились возлюбленные (что может быть более глупым, чем не осознать, что причиняешь вред своей второй половинке, Грей не понимал, однако своими глазами наблюдал пример — Гажил и Леви ещё долго потом ходили вокруг да около, не понимая, как им дальше быть; впрочем, однажды их обоих утащила куда-то Люси, которая с какой-то стати взяла на себя роль местного мозгоправа и всем помогала, но, стоит отметить, не зря — после разговора с ней МакГарден и Редфокс всё же разобрались между собой).       Примерно в то же время Джувия пришла в гильдию и сразу начала к Грею липнуть. Он старался это игнорировать — ну, простите, он, видимо, получше неё оттенки различает! Если и не похожи Грей с Леоном внешне, то нити у них были почти что близнецами. У Бастии разве что темнее чуть-чуть. Как Ур говорила — лёд на вечерней заре. Ну, прямо как у Джувии, да. А Грей, хоть и имел тёрки с братом, уводить его соулмейта не собирался.       Он как-то даже не выдержал, выругался чуть ли не грязнейшими ругательствами, что только слышал (а слышал он очень много) и высказал это все Джувии. Она в ответ посмотрела серьёзно и ответила, мол, она знает, что не является соулмейтом обожаемого Грея-самы. Но любить его это ей не запретит.       Грей тогда только сплюнул и ушёл.       В библиотеку. Искать информацию об этих соулмейтах. Ибо знал прискорбно мало — только что люди говорили. То, что было общеизвестным.       Смешно, но эти родственные души оказались древнее даже самых первых упоминаний о драконах. Дурацкая магия, что могла связать двух волшебников. Это сделано было, чтобы «кровь не портилась». Чтобы «наделенные силой не скрещивались с презренными не-волшебниками». Ха. Ха. Ещё три раза ха. Сейчас-то какой флёр романтики вокруг этой штуки! Предназначенные друг другу, идеальные пары, стопроцентная совместимость… Нет, конечно, заклинание за столько веков просто мутировало и приобрело, в самом деле, такую возможность — объединять родные души. Но изначальная причина… Отвратительная, иначе и не скажешь.       Нашлась пара слов и про «светлых». Тех, что не имеют нитей.       Люди, что в своём сердце несут первозданный свет, способный уничтожать тёмные, злые чувства. Люди, способные увидеть чужие души, заметить боль и забрать её, освободить человека от тяжести.       В одном мифы, что знал Грей, точно соврали — «люди света» не имеют права на любовь. Они должны лишь думать о других, лишь забирать чужую боль, вычищать черноту из душ. Уборщики, обречённые на вечное одиночество.       Грей скривился, убирая книги. Это было противно. Вылезать, как паразит, за счёт других, обречённых на пустоту. Если хоть один из «светлых» и существовал сейчас, то Фуллбастер ему сочувствовал. Потому что так жить, наверняка, реально страшно.       И снова пошли дни. Они сливались в месяцы, в годы. Происходило настолько много всего (уж экзамен на острове и вовсе был неописуем), что события просто сливались между собой в бесконечный ком. Только единой нитью все события связывала она. Люси.       Грей не знал, в какой момент и что именно пошло не так. Наверное, началом послужил тот миг, когда он решил, что Хартфилия — хороший друг. Верный, добрый, надёжный. Когда он начал доверять Люси (что было, на самом деле, не так уж и сложно — ей просто хотелось верить). Когда они с ней стали настолько близки, что без привычного ощущения родного плеча рядом жить стало просто некомфортно. Когда он понял, что в свои плохие дни может просто сидеть рядом с ней и слушать её голос, зная, что Люси поймёт, а в её плохие дни — обнять и держать, пока слезы не стихнут.       Когда Грей понял, что ему плевать, даже если бы у Люси была своя нить (но её не было).       Люси для Грея стала своей.       И он решил ей сказать об этом. — Прости, Грей, — неловко и горько улыбнулась Люси, аккуратно забирая свои руки из его ладоней. Фуллбастер только вопросительно приподнял бровь, послушно отпуская девушку.       И после ещё одной грустной улыбки Люси начала напевать. И её глаза (чистый янтарь на солнце, отражение света в темноте), её лицо, волосы, всё тело — вся она начала медленно загораться. Сиять. — Прости, Грей. Таким, как я, не позволено быть счастливыми, — Люси протянула ещё поблескивающую ладонь к лицу парня, но остановилась в считанных сантиметрах от кожи. — Даже если очень хочется.       Грей накрыл руку Хартфилии своей и прижал к щеке, на мгновение прикрыв глаза. — Люси. Мне плевать, что нельзя и что можно. Я… — Грей, нет! — резко выдохнула Люси, пытаясь отдернуть ладонь, но Фуллбастер удержал её, второй рукой притянув к себе девушку за талию. — Не говори то, о чем пожалеешь. Так нельзя, это запрещено. Я могу лишь использовать свой свет, чтобы делать других людей счастливыми. Я могу забрать твою боль, но не быть с тобой! — Мне не нужно, чтобы ты забирала мою боль. Я хочу быть с тобой, потому что ты мне нравишься. Не потому что ты без нити, как и я, не потому, что ты можешь залезть в чужие мозги. Потому что я видел тебя, сражался с тобой и за тебя. Потому что ты была рядом, ты смеялась и улыбалась, ты дарила мне радость и без своего дурацкого света. Ты делала меня счастливым и без своей магии. — Я не знаю, что может произойти, если мы попробуем. — Значит, узнаем вместе.