Эмоция срыва

      Наступает пора, когда дети взрослеют. Но Фугаку не был из тех, кто переживает по этому поводу. Дети были для него не больше, чем словом. Они все шиноби, не в зависимости от пола и возраста. Будучи главой элитного клана Учиха, он привык держать все под контролем. И за последнее время ему приходилось признавать, что получается у него это плохо.       Итачи уходил из контроля. Как бы он не прятал свои эмоции, Фугаку видел их за закрытой маской, но ничего не предпринимал. Для Учих это нормально — прятать свои эмоции.       Но все же Итачи сорвался. Он кричал, он злился и выражал свое недовольство. Итачи не видел будущего клана Учиха. Фугаку тоже не видел, но спустить ему этого не мог. Так как сам хотел сорваться…       В обрыв, в самую бездну. У них нет будущего. Его сын так талантлив, а вынужден остаться в этом аду. Его сын так талантлив, он должен был стать Хокаге в будущем. Есть все задатки, кроме одной. Он был Учихой. Его гордость. Его слабость. Итачи не должен жить так. — Это все, что он понимал. Фугаку не хотел копать глубже в своих чувствах к нему, как и в самом Итачи, чтобы понять его. Это не для них. А что именно для них… никто не знал. Глава клана знал точно, что нужно прятать эмоции и чувства под замок, иначе все выйдет из-под контроля. Но что есть контроль теперь, когда ясно, что все кончено?       Фугаку всегда хотел узнать, что это жить? Без всяких правил и обязательств. А главное без оков, которые удерживают клан Учиха с этой деревней. Эти оковы тянут цепи. Тянут цепи прямо между землей и деревней. «Ты любишь её, эту деревню?» — спрашивал Фугаку, глядя Итачи в глаза. Мужчина не уверен, что это так. И тяжело вздыхает своей мощной грудью, сжимая губы. Фугаку часто держит свои губы сомкнутыми, ну, а теперь… когда он неожиданно крепко хватает сына за шею и притягивает к себе? Его губы по-прежнему сомкнуты. Он слышит, как стучит сердце сына, и думает, что ему не должно это нравиться. Не должно не потому, что он делает с сыном что-то не так, а потому, что Итачи — шиноби.       Глава кидает гения на пол. Они в его комнате. Жена сейчас пошла в гости к подруге, а младший сын ещё в академии. Они сейчас одни. Итачи это знает, но даже близко не понимает, что сейчас будет. Его лицо не выражает ничего, только вот младший Учиха прячет глаза, словно веря, что они могут что-то сказать. Итачи думает, что его отец злится, и он подавлял желание хмыкнуть на это. Но было ещё кое-что… Итачи чувствовал возвышающуюся фигуру. Отец казался опасным хищником, готовым схватить свою добычу. А поскольку они здесь одни, его отец — хищник, то получается, что… Он его добыча?       Итачи гневно стреляет своими глазами: «Да что ты хочешь от меня?!». В глубине души он всегда винил его за все, что с ним происходило и произойдет. «Это ты виноват. Это из-за тебя мне…!» — у младшего Учихи засосало под ложечкой. Он бы заплакал, если бы ему не вбили в голову, что это запрещено. Вбил в голову в первую очередь отец. «Отец, что ты задумал?» — Итачи хочет уйти от него, но Фугаку придвигается к нему ближе и хватает за колено. Подросток почувствовал внутренний холодок — ему не нравилось то, что сейчас происходит: «спокойно, он ничего не посмеет мне сделать».       Однако, дальнейшее действие Фугаку говорило об обратном. Он посмеет и многое. Мужчина продолжал держать подростка за колено, а другой рукой он схватил Итачи за шею и повалил на пол. Старший Учиха догадывался, что его жертвенный сын не станет противиться судьбе, но предпочел поставить блокирующий ошейник, зацепив его на шее, который спрятал за длинным рукавом: — Не сопротивляйся. — Это был приказ главы клана. Нельзя было прочитать в его словах просьбу, однако… на самом деле эта была она. Фугаку спустился по шее к изящным ключицам, которые манили из-под большого воротника. Он коснулся их губами, и до младшего Учихи дошло, что с ним сейчас будет.       Реальность так жестока. Итачи ни раз выдерживал её удары, и этот удар выдержит. Наверное…       В комнате слабо бил свет из закрытых окон. Итачи пытался за что-то зацепиться, хоть на свитки, лежавшие на тумбочке, хоть… насколько в его комнате пусто и омрачено. Свет будто специально не давал четкой картины, а только сгущал краски, делая фигуру отца тяжелее и ужаснее. Как с его приходом ворвалась тьма и пыталась забить весь свет в угол. Итачи лежал, как деревянный, позволяя здоровым рукам отца блуждать по его телу и избавлять от одежды. Хотелось отказаться от своего тела, может даже души, если потребуется не быть здесь. Но ощущения неприятно кололи, не давая ему ни малейшей роскоши на это…       А когда отец поставил его на четвереньки, скользнул по бедрам… Итачи подумал сбежать, пока пальцы главы клана не коснулись сжатого колечка мышц. Младший Учиха знал, что ему некуда бежать. Было бы куда, он бы давно это сделал. Мог бы сопротивляться, давно бы сопротивлялся, но нет. В сознании ясно, что все попытки тщетны…       Они с отцом обречены. Настолько, что нет смысла искать объяснений и спрашивать: «За что?» — Учихи давно перестали. Только совсем юные, как его брат, может быть…       И все-таки Итачи сам ребенок, пусть и рано повзрослевший. И где-то из глубин этот ребенок вырывался сквозь плотную маску, чтобы кричать, винить и плакать: «За что, отец?! Почему ты делаешь это со мной?!». Где детство? — Он не в том возрасте, чтобы спрашивать. И никогда не был в том возрасте.       По спине бежит холодок. Фугаку не торопится, словно ему принадлежит вечность. Он проводит рукой по позвонкам сына, удивляясь, как в таком хрупком теле столько силы. Мужчина вздыхает и какое-то время ничего не делает, затем переворачивает сына на спину и наблюдает, как тот сжимается от неконтролируемого страха и прячет глаза, которое обычно им — Учихам, — служат главным оружием. Но для Фугаку эта картина походила на распустившийся цветок, пытавшийся стать обратно бутоном.       Итачи предпочел стоять на четвереньках, чем быть таким открытым ему. Но даже так он не сломается.       Фугаку развязывает пояс с кимоно и стягивает с себя штаны с нижним бельем. Он нагнулся к подростку, устроившись у него между ног, и провел по его губам языком. Итачи вцепился ногтями в холодный пол, сквозь который хотелось провалиться. Когда Фугаку приподнимал бедра брюнета, то это было так, словно он пытался отодрать их от пола. — Боишься? — Мужчине не показался его вопрос глупым, скорее это была констатация факта. И он не удивился, что не услышал ответа. — А я вот бояться перестал.       Итачи не понимал о чем говорит его отец, только взглянул на него, увидел мертвеца, которого ему предстоит убить: «А разве возможно убить того, кто уже мертв?». Ужасно и странно, что Фугаку в таком состоянии возбужден. Итачи почувствовал его горячую плоть у своего ануса, и по коже пробежалась волна неприязни, а затем и резкой боли. Его отец толкнулся, навалившись на него всем телом. Подростку стало трудно дышать, он вытянул шею, пытаясь отвернуть голову от мужчины, который вжимался в него все плотнее и притягивая его бедра руками. Итачи весь сжимался и не давал члену войти на всю длину, а Фугаку не делал совсем резких толчков, продолжая двигаться в нем, постепенно углубляя проникновение… так, что Итачи казалось, что его член проник ему в живот. Хотя он сам понимал, что это невозможно, но ощущения тошнотворные.       Младший Учиха неожиданно для себя застонал. И застонал от волны удовольствия, которое вливалось в него с каждым толком по заветной точке. Гордость гения клана не позволяла стонать в голос, и он со всей силы укусил себя за запястье руки, вцепившись в неё мертвой хваткой. Фугаку не обращал на его действия никакого внимания, отключившись от сознания и позволяя накопившемся эмоциям взять вверх над ними. Он не искал смысла, ещё когда приходил… хотя кажется он нашел причину в наказании. Сейчас это все неважно.       Новые ощущения не дали главе клана ничего, даже когда он обильно кончил в обмякшее тело. Разве что… когда он уже натянул на себя штаны и спустил свой взгляд на сына, то… увидел в этом мальчике неудачно пытавшимся скрыть слезы — ребенка.       Стоило Фугаку уйти, как Итачи позволил себе заплакать. Он дрожащими руками собрал у груди одежду и отпустил тяжелую голову. Позволит себе забыться хоть на время… А потом он будет вести себя, как обычно — скрывая эмоции. И даже улыбнется вымученной улыбкой брату — последнему Учихе.