Тугодум

      Хлопок аппарации — и в дом ввалился Гарри Поттер в форменной аврорской мантии, запнулся о глупый аляповатый вязаный коврик, которому не место в мрачном запустелом доме, и едва не растянулся перед глумливо смотрящим на него домовиком, успев опереться о подставку для зонтиков в виде тролльей ноги. Кричер, оскалив свои неровные желтые зубки, непочтительно поклонился, с неприязнью посмотрел на рыжий коврик, потом на Гарри, и Гарри даже не знал, кого домовик не мог терпеть больше. Наверное, все же коврик. По крайней мере, Гарри надеялся.       — Добрый вечер, хозяин Гарри Поттер. Ужин подан в любимой столовой госпожи Вальбурги, — и исчез, пока Гарри разгибался, морщась. Из-за постоянных нагрузок в школе Авроров, мышцы ныли, стенали и не слушались, потому аппарировать стало в разы сложнее, и вот такие появления на Гриммо были не в первой, но на радость Кричеру.       Гарри скинул мантию, которая тут же «самовольно» уплыла на вешалку, потом запустил куда-то в угол ботинками, расшнуровавшимися волшебным образом, и в полусогнутом состоянии поплелся в любимую столовую госпожи Вальбурги. Иначе, по мнению того же Кричeра, называть ее было кощунством. Тот самый Кричер маячил впереди, беззвучно посмеиваясь, что для домовика считалось неподобающим поведением, но Гарри терпел. Уж кому, как не ему, знать, каково прислуживать презираемым тобою людям, не имея возможности отказаться, а потому спускал ему с рук многие вольности, но отпускать не отпускал, заслуживая тем самым немой укор в глазах Гермионы и толику уважения в глазах Кричера.       — Что у нас сегодня на ужин?       — Bœuf bourguignon, — протягивает Кричер, а нерадивый хозяин только стыдливо улыбается. Французский он не знает, в отличие от домовика, потому слепо доверяется старому брюзжащему Кричеру, надеясь, что то, что у него в тарелке, съедобно, не отравлено и вкусно. — Это говядина по-крестьянски, хозяин Гарри Поттер.       — Спасибо, Кричер.       Причитающий эльф исчезает из вида, а Гарри начинает есть. Салфетки, бесчисленные приборы — все на месте, будто он на званом ужине, только вот больше никого в этом мрачном и просторном доме нет. Иногда ему даже хочется вернуться в Нору, где всегда кипит жизнь и что-то шумит, дребезжит и гудит, но потом, оглядывая фамильный дом Блэков, он понимает, что уединение дороже суеты. Или ему просто не хочется видеться с обиженной Джинни. Или смотреть в глаза Молли и Артуру. А может быть, не получать разочарованных взглядов от Рона и Гермионы — но разочарованных по-разному, и Гарри не может даже сказать почему. Вот чувствует, что разочаровал он их по-разному, и все. Рон хмурится и щурится, поджимает губы и отворачивается, в общем, Рон как Рон, а вот Гермиона вздыхает и прячет глаза. Совсем не как Гермиона. Разбираться в хитросплетениях разочарования Гарри не желал, потому принял единственно верное решение — не попадаться на глаза никому, кто гордо носит фамилию Уизли, а это было довольно трудно. И не только потому, что Уизли увеличились почти вдвое в своем количестве, но и потому, что они сами искали с ним встреч.       Особым усердием отличалась, конечно же, самая новоиспеченная Уизли. После его поспешного разрыва с Джинни, Гермиона едва ли не каждый вечер появлялась на пороге его дома и упорно тарабанила в дверь. Камин был закрыт, сов Кричер отправлял обратно, но вот скрывать от Гермионы парадную дверь у Гарри не хватило духа. Да и не мог он ее держать на улице дольше, чем три настойчивых удара. Первый пробуждал злость, второй — раздражение, третий — смирение, четвертый тонул в воздухе, потому что дверь распахивалась и Гарри пропускал ее внутрь.       Обычно она заявлялась в девять часов, растрепанная и уставшая, с кучей папок в руках и решимостью в глазах. Маленькие каблучки гулко цокали, пока она семенила по длинной парадной, бежевое пальто занимало привычное кресло в гостиной, поверх него горделиво пестрил непомерно длинный вязаный рыжий шарф, а столовая была засыпана ее бумагами, в которых Гарри не смыслил ни кната. Гермиона долго и красочно расписывала, насколько Гарри Джеймс Поттер был безответственным молодым человеком, попутно просматривая пергаменты, а безответственный молодой человек в это время, подпирая голову рукой, пытался не зевать. Он знал ее речь от и до: сначала она рассказывала о Джинни, следом о магических традициях, по которым Джинни теперь опорочена, и в конце — о самом Гарри. Потом Гарри ее успокаивал чаем и ее любимым трайфлом с клубникой, который подавал недовольный Кричер. Потому что домовику подавать любимое блюдо госпожи Вальбурги в ее любимой столовой для какой-то безродной грязнокровки, добровольно принявшей клеймо предателей крови, было подобно вольной.       Сегодня требовательный стук раздался раньше обычного, и Гарри угрюмо поплелся открывать дверь.       — Раньше грязнокровок не пускали даже близко к дому, не то что на порог…       — Кричер, — прикрикнул на него Гарри, — еще раз назовешь Гермиону грязнокровкой, и я подарю тебе… носок! Потому не вынуждай меня, лучше приготовь чай, если заняться нечем.       — Слушаюсь, хозяин, — оскорбленно проскрипел домовик и шаркающим шагом направился по указанному направлению.       Гермиона зашла в дом, начала, как и всегда, разматывать шарф, в который была укутана едва ли не с ног до головы, но который совершенно ей не шел, недовольно зыркнула на Гарри, потому что услышала его отповедь, но смолчала, принявшись расстегивать пуговицы покрасневшими пальцами. Гарри, привалившись к тролльей ноге, наблюдал за Гермионой, думая о том, как маггловское воспитание бросается в глаза. Что он, что Гермиона редко пользовались магией в быту, даже прожив в магическом мире почти восемь лет. Он не знал, почему Гермиона поступает так, но он сам просто забывал о магии, не привыкший к тому, что магия в этом мире что-то сродни возможности дышать — настоящие маги колдовали, не задумываясь…       — Можно я у тебя переночую?.. — тихо произнесла она, все еще мучаясь с пуговицами. Гарри даже не сразу понял, что она сказала, глупо уставившись на нее. — Мы с Роном… не сошлись во мнениях. В очередной раз.       «Будто когда-то сходились,» — пронеслось в голове у Гарри, и он пытливо посмотрел на Гермиону, но та низко склонила голову, копошась с последней пуговицей. Потом он вздохнул, напоминая себе, что это не его дело. Уже давно не его дело.       — Конечно, что за вопросы. И давай я тебе помогу, — он махнул палочкой, и ее пальто улетело на привычное место на кресле, а шарф тут же размотался и сложился неопрятным злым клубочком на полке в парадной. Совсем близко к такому же рыжему коврику.       — Эм, спасибо, — Гермиона неловко улыбнулась и заправила волосы за ушко, а Гарри невольно засмотрелся на него. В голове пронеслась глупая мысль, что он никогда не видел ушей Гермионы… Может только один раз, на Святочном балу. — Ну… я пройду?       — Ах, да, конечно, давай на кухню, ты же сразу после работы? — Гарри спешно отступил, смущаясь и пропуская девушку вперед.       «Дурак, ну честное слово дурак, засмотрелся на уши, словно Гермиона и не человек вовсе!» — костерил себя Гарри, пытаясь не смеяться. Отчего-то ушки Гермионы выбили его из колеи. Такие маленькие милые ушки.       — Если честно, не хочу есть. Сыта по горло, так сказать.       — Для чая же место найдется? И не пропадать же труду Кричера, — приобнимая ее за плечи, Гарри повел ее в столовую, где уже дымились чашки. Он понимал, что упоминать такую больную для нее тему было некрасиво, но он просто не знал, что делать. Теперь Гермиона и Рон уже не просто пара, они женатая пара. Они семья, в конце концов, и Гарри просто не имеет права вмешиваться… Так же?       — Ты же все равно не отстанешь, верно? — вяло улыбнулась она, поворачиваясь к нему, на что Гарри упрямо замотал головой. — Ты тоже не меняешься.       — Как не меняюсь? Я подрос, такими темпами я скоро Рона обгоню, а плечи — глянь на плечи! — засмеялся он, усаживая Гермиону на стул, а потом показывая свои раздавшиеся в ширине плечи. Опустившись на стул напротив, он кивнул на ее чашку: — Твой любимый вечерний чай — с бергамотом.       — Ты помнишь, — она как-то странно улыбнулась, все с тем же разочарованием, но Гарри привычно отмахнулся: слишком часто он видел разочарование, чтобы быть им удивленным, огорченным или пытающимся разобраться в нем, хотя, он признался, именно Гермионино разочарование неприятным осадком тяжелело внутри. Она же обхватила кружку пальцами, надув губы. — А Рон не помнит.       — Да помнит он, просто не придает значения, — попытался спасти положение того Гарри. — Ты же знаешь его.       — Мне тоже так казалось, — она прикрыла глаза. — Прости, что вываливаю на тебя свои проблемы. Просто мне не к кому обратиться, а у самой в голове больше нет места этим мыслям, что все выливается наружу. Я уже три приказа подряд испортила, представляешь? — созналась она, прикрыв лицо руками, будто бы стыдясь сказанного. Гарри же слушал ее, не перебивая. С тех пор, как Рон и Гермиона начали встречаться, все стало сложнее. А с тех, как поженились, и того более. — Он меня ревнует…       — И правильно делает, — шутливо начал Гарри, чувствуя, что дальнейшее ему не понравится, потому и перебил Гермиону. — Тобой нельзя не полюбоваться, ты же такая красивая… — и тут же он подумал, что и самому нужно было держать язык за зубами. Разоткровенничался. — В общем, я его понимаю. Я тоже бесился, когда к Джинни… Ну, ты и сама помнишь… — неловко закончил он.       «Нда-а, молодец, Гарри», — едко отозвалось у него в голове.       — Но она же с ним целовалась, а я… тот, к кому он меня ревнует, между нами ничего не было, да и… — она бросила на Гарри быстрый взгляд. — В общем, он просто бесится на пустом месте, гадости говорит и считает себя правым.       — Может, ему просто тебя не хватает? — предположил Гарри. — Ты же почти все время проводишь на работе, а потом еще и ко мне каждый вечер… — Гермиона опустила глаза в чашку, и Гарри дошел сам до того, что не хотел услышать. — Он, что, опять ревнует ко мне?       — Угу, — буркнула Гермиона, отпивая чай.       — Хотя-я, — протянул Гарри, почесывая затылок. — Со стороны это смотрится… м-м-м неоднозначно, что ли. Замужняя девушка вместо того, чтобы бежать домой к мужу, каждый вечер заявляется к своему одинокому другу. Но с другой стороны, это же ты и я, — Гарри улыбнулся и взял ее за руку, и Гермиона тепло улыбнулась в ответ. — Ты и я, как вообще можно подумать, что между нами что-то может быть? Мы же как брат и сестра, — он хохотнул, а потом как-то стушевался, посмотрев на ее маленькие пальчики, которые неосознанно поглаживал. Глаз сразу зацепился за золотой простенький обруч, и Гарри отпрянул, будто ошпаренный. Гермиона тут же притянула руки к себе, вновь взялась за чашку и спешно сделала глоток, а потом с деланной серьезностью заговорила:       — Я то же самое сказала, а он ответил, что тебе это не помешало уложить в койку Джинни, — Гарри потупил взгляд: уж об этом он не хотел говорить с Гермионой, да и вообще с кем-нибудь. «Койка» касалась только них двоих — его и Джинни — и никого больше: ни друзей, ни семьи.       — Видишь? Я думала, что… он понимает. Мы же столько всего вместе прошли… — она замолчала, а потом продолжила: — Джинни тоже думает, что ты… влюблен в меня и что поэтому вы расстались.       — Она обижена на меня, вот и придумывает всякую чушь, — выпалил он раньше, чем подумал, а потом спешно начал исправлять ситуацию: — Я имею ввиду, что ты красивая, умная и вообще, если бы не Рон… эм, в общем, ты поняла, да? Уже и Гермиона начала улыбаться, слушая его, краснеющего и запинающегося, несущего бессвязности.       — Да и с Джинни я расстался просто потому, что ее не люблю. И вообще не знаю, любил ли.       — Я знаю, Гарри, но теперь миссис Уизли и Рон, и Джинни, и даже мистер Уизли думают, что мы вместе. Я ведь поэтому пыталась так долго вас помирить, чтобы доказать им, а в итоге получилось еще хуже. Только сейчас поняла, что я никак не смогу открыть людям глаза, даже самым близким, если им нравится заблуждаться… — она начала вертеть кружку в руках, как всегда делала, когда думала о чем-то, очень ее тревожащем.       — Давай я с ними поговорю, — выдал свою последнюю идею Гарри, которая противоречила его убеждениям и данному себе обещанию не лезть туда, где ему нет места. Но ради Гермионы можно и поступиться своими убеждениями… Хотя он и не особо понимал, как будет «открывать глаза» семейству Уизли на правду, которая далека от истины, но он постарается. Ради Гермионы.       — Нет, — упрямо мотнула головой Гермиона, — это только усугубит. Гарри грустно улыбнулся. Милая Гермиона, которая привыкла во всем полагаться только на себя, потому что рядом не было ни взрослых, ни ровесников, которые для разнообразия попытались бы разрешить проблему, а не усложнить ее.       — Ты уверена? Ты не обязана справляться со всем сама, — задавая этот вопрос, Гарри уже решил, что пойдет и поговорит хотя бы с Роном. Ему хватило прошлого раза, он не хотел, чтобы Гермиона мучилась вновь из-за чьих-то домыслов. Ее надо было защищать, оберегать, ведь она столько всего пережила из-за него…       — Я ведь не смогу выбрать между вами, — призналась она и тут же впилась в него своими умными глазами.       — А он и не попросит тебя выбирать. Это глупо, а Рон не дурак, — разочарованное выражение вновь появилось на ее лице, и Гарри нахмурился. Ему показалось, будто он ответил неверно… Гарри вдруг почувствовал себя на экзамене, который он безбожно заваливал, а сердобольная учительница в лице Гермионы вытягивала его наводящими вопросами, разочаровываясь от очередной глупости, но терпеливо продолжая давать ему шанс за шансом, ведь он, в сущности, неглупый и вообще хороший, просто тугодум…       «Тугодум», — повторил про себя Гарри, но слово воспротивилось и произнеслось Гермиониным обличающим голосом. Вот только до чего он не мог додуматься? К чему она его вела? Гарри взглянул на Гермиону, которая обозленно тыкала ложкой в трайфл, разворошив его и превратив в кашу. Точно такая же каша сейчас была и у Гарри в голове.       — А я не знаю, что ему придет в голову завтра, — медленно и с расстановкой произнесла она.       — Гермиона, я тоже не знаю, что придет ему в голову, но уверен в том, что он вместе с головой и всем остальным придет завтра сюда и будет просить у тебя прощения. Это же Рон.       — Конечно, «этожерон» все объясняет, — Гарри растерянно глянул на нее: наверное, она для себя что-то уже решила, а теперь ищет оправдание. Или же одобрение.       — Я в этом деле не советчик, — наконец сдался Гарри и начал пить уже остывший чай. Он не любил выяснений отношений — ни своих, ни чужих. Правды там ни на сикль, а вот обвинений, упреков и обид — на целый галеон. — Не втягивай меня, пожалуйста, в ваши отношения. Это ничем хорошим не закончится. Ты же знаешь, что я ничем хорошим ни для кого не заканчиваюсь.       — Глупость какая, — фыркнула Гермиона, отодвинув тарелку с нетронутой мешаниной. — Ты вдохновляешь людей, Гарри. А это не «ничего хорошего», — наставительно задрав ложку вверх, поделилась она своей мудростью, и Гарри усмехнулся:       — Скажи это Волдеморту, который так вдохновился, что отправился туда же, куда ты ложкой указываешь, хотя нет, в другую сторону… — А потом, немного подумав, выпалил: — Только не говори, что это вот тоже результат вдохновения мной?       — Ты не побоялся, а я побоялась. И, наверное, боюсь до сих пор, раз сижу здесь, а не собираю вещи в Норе.       — Гермиона, ты же это не серьезно?       Она только тяжело вздохнула и принялась объяснять:       — Понимаешь, Гарри, ему кажется, что я всегда буду рядом, что ни скажи, как ни посмотри, что ни сделай. Я думала, что тот раз, в лесу, все изменил, что он теперь не будет таким… не будет «этожероном». Но он не изменился, он все так же не думает ни о ком, кроме себя. Я уверена, что нам будет лучше по отдельности.       Это все же Гаррино дело, как бы он ни открещивался… Слишком туго были они переплетены, слишком запутаны. Да и кто, как не он, настолько же хорошо знал, как Рон мог зациклиться на себе, начать бросаться обвинениями, в которые и сам не верил. Но от понимания этого не становилось легче. Раз от раза не становилось легче ни на йоту. А еще кто, как не он, хорошо знал, что такое нежелание возвращаться домой; что такое сомнения, которые гложут день ото дня; что такое понимание, что человек, который спит под боком, не тот самый… А самое главное — как сложно найти в себе силы уйти и не вернуться.       — И ты знаешь, когда я выходила замуж, когда проходили все эти приготовления, когда должны были быть эти сомнения, их не было. Была лишь какая-то слепая вера, что все переменится и будет хорошо. Никогда не думала, что «слепая вера» станет для меня основанием для принятия решений. Но после войны, после этих бесчисленных похорон, наверное, больше не на что было положиться.       — Не на что, — эхом повторил Гарри, уткнувшись взглядом в свои руки. Он и сам помнил то состояние, когда бросился к Джинни, обнял ее и не мог отпустить, потому что она просто была жива… И этого было достаточно, чтобы радоваться и верить.       — Я, наверное, пойду наверх, приготовлю твою спальню… А то мы засиделись, да? — он поднялся, растерянно взлохматил волосы и направился в сторону лестницы.       — Гарри, подожди, — Гермиона вскочила вслед за ним и едва не врезалась в него, когда он развернулся в проходе. — Мне нужно кое-что проверить… Только ты, пожалуйста, не злись, хорошо?       — Хорошо, — с сомнением проговорил Гарри, глядя на кусающую губы Гермиону. Она стояла совсем близко, задрав голову и смотря ему в глаза, будто искала в них какие-то ответы. — А это будет больно? — поинтересовался он, прежде чем почувствовал, как она вцепилась в его плечи своими пальцами, встала на носочки и подалась вперед.       Когда ее губы коснулись его, он даже перестал дышать, только широко распахнул глаза, силясь понять, что, черт возьми, происходит. Удивленный и озадаченный, он так и стоял, не предпринимая ни попыток остановить это безобразие, ни принять в нем активного участия. В голове стало как-то пусто, словно поцелуй вытянул крохи разума, что еще ютились в черепной коробке после авады, и Гарри просто стоял, чувствуя, как чужие влажные губы обхватывают его собственные, как на эти касания что-то откликается внутри него, как руки неосознанно опускаются на чью-то узкую талию, как губы невольно раскрываются… И ему нравилось. Нравилось это хрупкое тело в руках, эти неумелые губы, эти щекочущие кожу пушистые волосы… А потом его сознание прошибло мыслью, словно бладжером. Гермиона! Это же Гермиона, и даже не Грейнджер, а целая Уизли! Спешно отстраняя ее от себя, он посмотрел с непониманием и растерянностью, а потом сказал то, что следует:       — Это же неправильно…       Она глянула на него с таким знакомым ему разочарованием, а потом начала смеяться. Но как-то странно — со всхлипами. Гарри с ужасом увидел ее слезы и замер, не зная, что делать. Он молча на ее смотрел, а в голове один за одним всплывали вопросы: «Почему она плачет?», «Что я сделал не так или не сделал?»… Вытаскивая из кармана платок, Гарри осторожно протянул его ей.       — Какой же ты тугодум, Гарри Джеймс Поттер! — выловил он сквозь всхлипы приглушенный платком голос Гермионы и вновь растерялся, не зная, что ответить. Ведь учительница уже отбросила все надежды услышать правильный ответ. И Гарри, осознав, что у него остался последний шанс, нахмурился, старательно пытаясь припомнить, что было до этого поцелуя. Она ведь хотела что-то проверить и попросила его не злиться. А потом поцеловала. Неужели это и было проверкой? Но чего? Того, что он и правда считал ее сестрой и не воспользовался ей, как о том говорил Рон? Тогда почему она разочаровалась, когда он ее отстранил? Может быть… и еще один бладжер влетел в его мысли, разбил их и с радостным свистом вылетел, оставляя Гарри ошеломленно смотреть на Гермиону, все еще тихо всхлипывающую.       — Гермиона… мне не нравится тебя вдохновлять. Ты становишься непредсказуемой.       — Гарри, замолчи и дай пройти. — Она вытерла лицо, сунула ему в руки платок и строго на него посмотрела, совсем как предсказуемая Гермиона. Вот только спокойнее от этого не стало. Гермиона юркнула в коридор, гулко цокая каблучками в сторону парадного входного.       — Погоди, — Гарри бросился вслед за ней и ухватил ее за руку, но она только остановилась, отказываясь повернуться. — Скажи все, как есть. Пожалуйста.       — А ничего нет, Гарри! — вдруг взвизгнула она, разворачиваясь. В глазах вновь стояли слезы. — У тебя ко мне ничего нет. И даже если было бы, это же неправильно. Я же тебе как сестра!       — Нет, Гермиона, — вздохнул Гарри, — ты просто чужая жена, а я тугодум, который допустил это… И именно это неправильно.       В парадной с полки упал ярко-рыжий шарф...