Воспоминания Б

Жирная черная муха лениво перебирала лапками по потолку. Вокруг царила гнетущая нездоровая тишина, и лишь холодный ветер страдальчески подвывал, натыкаясь на ржавые колечки маленького прямоугольника тюремного окна; с этим звуком смешивалось медленное – слишком медленное – дыхание Бейонда, глаза которого невольно следили за движением насекомого. «И что здесь делает эта жалкая тварь? Ведь уже осень…» – так же неуловимо, как движение ветра, пронеслось в его голове. Действительно, был уже конец октября. В камеру то и дело прилетали сухие желтые листья, которые вызывали у Бейонда смутное чувство тревоги. Странно, чего уж теперь было тревожиться? До конца своей никчемной и жалкой жизни он будет гнить здесь, непослушными обгорелыми руками с отвращением вливая в себя гадкую тюремную похлебку и проклиная день, когда появился на свет. Пусть за окнами хоть осень, хоть Третья Мировая – ему-то что? Но сердцу не прикажешь, даже такому закаленному, как сердце BB. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. Ему вдруг вспомнился первый день в Доме Вамми. С чего бы вдруг? Это место было для него ничуть не лучше его теперешнего обиталища. Чужие стены, чужая постель, чужие лица вокруг… И его собственное лицо, сосредоточенно смотрящее на него из зеркала. Лицо, тоже ставшее чужим. Лицо, старающееся раскрыть глаза как можно шире для того, чтобы еще больше походить на… Тонкие обгорелые губы скривила болезненная во всех смыслах улыбка. Сейчас ему это казалось таким смешным и отвратительным. Клоун, жалкий маленький клоун, кривляющийся перед не очень чистым зеркалом, отчаянно пытающийся быть похожим на гения. Злого гения жизни Бейонда Бездея. L… Нет, глаза Бейонда никогда не походили на эти два непроглядных ночных колодца, стараться изменить это было бессмысленно, но он все равно старался. С того самого дня, первого дня. Ах, если бы не этот чертов день!.. Все было бы иначе, все-все… Не было бы потерь, не было бы боли. Даже той, самой большой потери – потери себя – не было бы. Возможно, он был бы сейчас счастлив. Хотя это маловероятно. С глазами-то Бога Смерти?.. Тогда тоже была осень. Только начало, а не конец, как сейчас. Ярко-желтые листья, медленно кружась, будто усталые, слетали с деревьев, но звонкое пенье птиц заглушало печаль, которая успела поселиться в детском сердце Бейонда. После похорон дяди Зака он еще какое-то время – совсем чуть-чуть – жил в его доме под присмотром пожилой экономки, добродушной женщины, которая всячески сочувствовала «бедному мальчику». Потом дом наводнился многочисленными, но незнакомыми Бейонду родственниками. Они делили дом, делили деньги, делили все, переругиваясь, но не обращали ровно никакого внимания на худенького маленького мальчика, испуганно вжавшегося в дверной косяк и беззвучно молящего о том, чтобы кто-нибудь вспомнил и о нем, захотел взять к себе, заботиться, как дядя Зак, не отдавать в приют… Но у всех были совершенно другие заботы. Да и дети всем нужны лишь свои, зачем кому-то чужие? Тем более с такими странными, с красноватым оттеком, глазами… – Может, больной он какой? – Ох, что за ребенок?! И как только бедняжка Закки выносил этот страшный нечеловеческий взгляд? – Мальчик-то, может, и ничего, но вот глаза его… – иногда улавливал Бейонд тут и там шепчущиеся голоса. И часто рассматривал себя в зеркало, искренне недоумевая: глаза как глаза, ну подумаешь чуть необычного оттенка… Так он попал в приют. Не в Вамми-хаус, а в обычный приют для обычных детей. Его поселили в комнату, где обитали – жизнью это вряд ли можно было назвать – еще шестеро мальчишек, худых, неряшливых, с неумытыми и замученными лицами. В их сухих глазах уже успела поселиться унылая серая мгла, какая живет в потухшем взгляде глубоко несчастных людей. Бейонд, еще ничего не знавший ни о жизни, ни о людях, украдкой заглядывался на них, пытаясь угадать, что за участь выпала на их хрупкие плечи. Ему долго пришлось привыкать к слову «сирота», то и дело всплывающему тут и там. Пока он жил с дядей, он не ощущал, что одинок. Отсутствие родителей с лихвой компенсировал добрый и внимательный дядин характер, отсутствие в доме женской руки тоже было незаметно благодаря экономке. Теперь же вокруг царили холод и враждебность. Никто не похлопывал по плечу и не помогал подняться, когда он падал, никто не хвалил за маленькие детские победы, никто не улыбался по утрам при виде его. Бейонд часто плакал по ночам, уткнувшись разгоряченным личиком в прохладу подушки. Никто не утешал его, ведь все обитатели комнатушки были столь же несчастны, если не больше. Утешение нашлось в учебе. Она давалась мальчику удивительно легко, о чем он иногда даже жалел, потому что некуда было девать свободное время, которое оставалось вечерами после выполнения домашних заданий. В такие минуты он сидел на подоконнике, поджав под себя одну ногу и сосредоточенно глядя вдаль. За тонкой блестящей полоской реки виднелось зеленое пятно пролеска, за ним – домики, маленькие, как будто сделанные из спичечных коробков. Из труб некоторых вился дымок. «Наверное, – думал Бейонд, – там хорошо сейчас. Там чья-то мама или бабушка печет пирожки, там здоровенная теплая собака приятно трется о ноги, там ждут кого-то или уже дождались с работы и еще откуда-нибудь…» Такие мысли причиняли боль, душили детское сердце тоской, а иногда даже завистью. Они неизбежно всплывали в голове, когда он смотрел на ту красивую деревушку. И Бейонд перестал сидеть на подоконнике. Вечера стали еще мрачней и тягостней. Одним таким вечером он вышел во двор подышать свежим воздухом и отдохнуть от надоевших скорбных лиц своих товарищей по комнате. Накрапывал мелкий дождь, серый мир вокруг был печален и тих. Бейонд поднял лицо к небу, наслаждаясь прикосновением к щекам ледяных капелек. Он любил дождь, очень любил. Он ободрял и поддерживал, будто кто-то любящий был рядом и светло улыбался. Раньше Бейонд воображал, что это дядюшка Зак спускается с небес, чтобы посмотреть на него… Теперь же просто наслаждался им. – Малыш, а ты почему не в комнате? Дождь же все-таки, простудишься еще. Мужской голос был приятным и добрым, но мальчик аж подпрыгнул при его звуке. Рядом стоял пожилой мужчина в тонких очках, костюме-тройке и шляпе. Бейонд раньше никогда не видел его. – Я… я… – запнулся он, не зная, что сказать. Он уже успел отвыкнуть от того, что с ним говорят вот так, запросто, без приказного тона и высокомерия. Мужчина, больше похожий на джентльмена из старых черно-белых фильмов, чем на приютского воспитателя или учителя, дружелюбно улыбнулся и опустил ладонь на плечо Бейонда. – Ты весь промок, давай я провожу тебя в комнату. Бейонд послушно кивнул. Его и вправду уже начал бить озноб. Они поднялись по широкому мокрому крыльцу. Холл приюта встретил их тишиной, запахом сырого дерева и чего-то приятного. Похоже, в этот вечер повара старались на славу и детишек ожидал неплохой ужин. – Ты грустишь, – снова заговорил мужчина, и Бейонд, доходящий ему до пояса, смущенно поднял на него свои красноватые глаза, заглядывая в незнакомое, но вызывающее доверие и симпатию лицо. – Да… – прошептал он, не замечая, как останавливается. Стало почему-то совсем грустно, так, что не было сил терпеть. Холодные капельки с тихим глухим стуком падали на пол с его волос, с одежды, с кончиков подрагивающих пальцев. – Почему? – Карие глаза мужчины тоже погрустнели. – Понимаете, сэр… – Бейонд на секунду умолк, собираясь с мыслями. Так хотелось закричать: «Мне плохо! Я совсем один! Я хочу домой!» – но зачем это все какому-то хоть и доброму, но совсем незнакомому человеку? У него наверняка много своих дел, более важных, чем какой-то мальчишка-сирота. И он сказал: – Мне просто скучно. Уроки я давно сделал, а мои соседи по комнате еще нет. Не хотел им мешать, вот и вышел во двор. Других занятий, кроме учебы, у меня нет. Мужчина кивнул. – Вот как… Что ж, если тебе скучно, я могу найти для тебя интересное занятие. Бейонд обрадовано разулыбался. Неужели скоро появится новое лекарство от скуки и одиночества? – Ты хорошо учишься, я правильно понял? – Да, сэр, – быстро ответил мальчик. – Отлично! А головоломки любишь? – мужчина подмигнул. Он явно хотел поднять настроение парнишке. Бейонд задумчиво пожал плечами: – Я даже не знаю, сэр… Мне раньше не приходилось иметь дело с ними. – Тут он вдруг испугался, что незнакомец не предложит ему ничего другого, и быстро добавил: – Но я думаю, у меня все получится! Я был бы очень рад, если бы Вы… – Его беспокойные глаза вдруг встретились с безмятежными карими глазами человека в шляпе и натолкнулись на тихую и ничем не выдаваемую, но все же замеченную грусть. С чего бы?.. Долгий взгляд, казалось Бейонду, всего на миг приоткрыл какую-то завесу перед ним, но понять смысл этого он был не в силах. – Не грусти больше, малыш. Я уверен, что жизнь твоя вскоре изменится, – тихо, еле слышно сказал мужчина, не отрывая добрых глаз от мальчика. А потом резкий визгливый голосок директрисы приюта оборвал их разговор еще очень надолго. – О, мистер Вамми! Вы уже прибыли! Прошу вас, пройдемте со мной! – закудахтала женщина, с чувством пожимая руку Ватари. А потом, заметив Бейонда, мокрого, взъерошенного и растерянного, недовольно добавила: – А вы, молодой человек, будьте добры, отправляйтесь в свою спальню и приведите себя в порядок! У нас очень, очень важный гость! Ну же, поживее! Бейонд молча подчинился и, оставляя за собой мокрые следы на деревянном полу, поднялся наверх, к спальням. Мистер Вамми, как назвала этого необычного джентльмена директриса, очень заинтересовал его. Что важного в этом госте? Что общего у него, такого утонченного и интеллигентного, с этой грубоватой и фальшивой женщиной? Что ищет он в такой дыре, как их приют? Может, хочет усыновить кого-нибудь?.. Бейонд Бездей вздохнул и открыл дверь комнаты, которую незаслуженно назвали его спальней. Шестерка вялых взглядов одновременно обратилась в его сторону, но, не увидев ничего интересного, снова опустилась к учебникам и тетрадям. А Ватари, чуть сдвинув брови, взглянул на улыбающуюся во все тридцать два зуба женщину и сухо произнес: – Миссис Клэй, я полагал, что дела приюта идут куда лучше. Директриса стушевалась и поникла. Ей явно не хотелось отчитываться о делах СВОЕГО приюта перед этим странным человеком. Но выбора не было. – Пройдемте в мой кабинет, мистер Вамми, там и обсудим все. Детей слишком много, понимаете? А денег… их мало, очень, а содержание детей на должном уровне, это ведь, знаете… – Она говорила еще долго-долго. И по ходу в кабинет, и там, и еще после. А Ватари слушал вполуха уже порядком надоевшие оправдания и стук дождя по стеклу и думал совсем о другом. Об этом худеньком и необычном мальчике с такими странными и грустными глазами, подвернувшемся совсем неожиданно. Что-то было в нем… Именно то, что нужно. Что-то от L. Но все это нужно было еще проверить. О том, кем являлся Куилш Вамми, Бейонд узнал за прекрасным (впервые за его нахождение в приюте) ужином. Этого человека называли «отцом всех сирот». Именно на его деньги был открыт этот приют и еще многие другие. И приехал он сюда по какому-то делу, а вовсе не за кем-нибудь из детей. И с чего это могло быть иначе? Дурацкие мысли про усыновление и все такое улетучились, как забытый поутру сон. Почему-то именно в эти минуты Бейонд Бездей впервые ощутил себя взрослым. А утром на прикроватной тумбочке он увидел коробку, которой еще вечером не было. Удивленно протирая глаза, он вдруг вспомнил об обещанных Вамми головоломках. И не ошибся: коробка была наполнена именно ими. Повертев в руках кубик Рубика и полистав толстую книжку с очень сложными кроссвордами, мальчик улыбнулся. Действительно, теперь на мрачные мысли времени совсем не останется. Этого он и хотел. Все бы так и шло – бесцветно, пусто, без лишних мыслей и волнений, в окружении книг и головоломок, если бы в один миг алые цифры над всеми шестью головами соседей Бейонда по комнате не совпали. Он заметил это примерно через месяц после первой встречи с Ватари. Что случилось и почему, семилетний Бездей не мог пока толком постичь. А говорить с кем-то об этом, как он уже понял, было бессмысленно, ведь злополучных цифр кроме него никто не видел. И инстинкт самосохранения подсказывал мальчику, что если он будет пытаться рассказать кому-то о странном совпадении цифр над головой дяди и на его часах во время смерти, его ждет что-то еще менее приятное, чем то, чем он живет сейчас. И он молчал, хотя безотчетный страх не давал ему покоя. Теперь Бейонд то и дело просыпался ночами от кошмаров. Картины страшной аварии, отнявшей у него единственного родного человека, проносились перед ним в искаженном и от этого еще более ужасающем образе. В таких снах он, снова четырехлетний малыш, плакал и пытался трясущимися пальчиками отвести назад окровавленные стрелки часов на мертвой дядиной руке. Но время и во снах необратимо и жестоко. Просыпаясь, Бейонд подолгу думал о себе. А утром до боли в глазах вглядывался в свое отражение в зеркале. Над растрепанной головой не было абсолютно ничего. Никаких проклятых цифр. И от этого делалось еще страшнее. Хотелось верить в случайное совпадение, в собственную глупую ошибку, во что угодно, лишь бы… лишь бы… Время шло, роковая дата, то и дело маячившая перед глазами Бейонда, неумолимо приближалась. Уже прошел и его восьмой день рождения. Даже успел выпасть снег. Снова снег… Бездей ненавидел его, потому что он заставлял вспоминать. Ослепляющая белизна приютского двора, крыш и древесных ветвей, затянутых серебряным инеем, раздражала и тревожила. И еще какой-то хрипловатый голос в глубине его сознания то и дело повторял, будто бы издеваясь: «А ты ведь знаешь, что они вот-вот умрут…»