two shots, one hit.

      Тело отходило от криогенного шока частями, и сперва это заставило Нейта знатно понервничать. Несмотря на то, что первым к жизни вернулся именно мозг, ему не сразу удалось сообразить, почему его тело не подчиняется, почему перед глазами мутное, покрытое инеем стекло, почему его жена застыла в даже на первый взгляд неестественной позе в капсуле напротив. Смутно знакомой капсуле внутри смутно знакомой комнаты, и всё же кусочки пазла никак не хотели складываться в единое целое, и ему не оставалось ничего, кроме как бить непослушными ладонями по безучастному стеклу. Он плохо помнил что-то, кроме войны. Детство, школу, родителей. Даже знакомство с Норой со временем стало казаться отрывком из случайно увиденного кино, нежели куском его собственной жизни. Отчётливо он помнил разве что сына, единственное подтверждение того, что он способен не только отнимать жизнь, но и создавать её. Он сплюнул на пол подступившую к горлу кровь, что было силы сжал кулаки — всё-таки сбой в системах Убежища не прошёл бесследно и для его криокапсулы. Не сразу поднявшись на ноги, он подошёл к беспокойно спящей жене, которую не надеялся разбудить, открыл тяжелую дверь, коснулся неживого холода её тонких, когда-то ласковых пальцев, и одним движением снял с безымянного пальца кольцо. За всю жизнь он нашёл себе всего два применения, и после того, как кто-то посмел украсть у него шанс быть отцом, из двух ему оставалось только одно. И он был готов снова начать воевать. Человек по натуре он был всегда беззлобный и жизнерадостный. С самого училища — блестящие рекомендации, в армии со всеми сходился легко, умел убеждать и располагать к себе, не боялся тяжёлой работы и ответственных поручений. Практически супергерой с казалось бы навечно утраченными суперсилами вроде чувства долга или бескорыстной взаимопомощи, он быстро стал выделяться на фоне прочего постапокалиптического сброда — ещё бы, живой довоенный экземпляр, ходячий музейный реликт. Всё чаще мелькал в устных и письменных межфракционных рапортах: его узнавали даже рейдеры, не говоря уже о «Подземке» или Стрелках. Когда Маккриди впервые встретился с ним, его хотя бы понаслышке не знала разве что какая-нибудь одичавшая псина. Уходя, двое бывших дружков из Стрелков сопроводили появление Нейта недвусмысленными комментариями, но он, ничуть не меняясь в лице, без лишних слов проводил их до двери внимательным взглядом. Эр-Джею он не понравился сразу. Всё в нём, начиная с красноречивого слоя пыли, укутывающей копну ржавых волос, до каких-то нелепых армейских ботинок, которые носили разве что лет двести назад, выдавало намечающиеся неприятности. И если бы не зияющая дыра в кармане, которая требовала новой партии крышек как можно скорее, Маккриди ни за что не согласился бы на него работать. Почему он при этом ещё и сделал ему внушительную по собственным меркам скидку, Маккриди не знал, хоть и, видит Кратер Атома, он спрашивал себя об этом бессчётное количество раз. Было в нём что-то. Невыразимое. Сперва это лишь завершало и без того скверную картину. Мало того, что его новый работодатель даже внешне был так очевидно вырван из контекста реальности, как какой-то дурацкий персонаж из рассказа о давно прошедшей эпохе, он ещё и вёл себя под стать своему внешнему виду. Он делал неправильно. Не так, как поступил бы любой здравомыслящий житель Содружества. Не так, как все вокруг от него ожидали. Как ожидал Маккриди. Он руководствовался каким-то дикими принципами мёртвой морали настолько искренне, что даже святые в делах и в помыслах Минитмены решили произвести его в генералы. — Какой-то ты, — как-то начал было Эр-Джей, когда они забились внутрь полуразложившейся хаты, чтобы пересидеть темноту, но так и не смог договорить. Маккриди очень не хотел к нему привыкать. Не хотел менять о нём своё мнение, и о помощи просить не собирался. Ему нравилось быть одиноким хищником, любителем звонких крышек, крепкого алкоголя и довоенных комиксов. Нравилось ни от кого не зависеть и ни о ком не беспокоиться. Но, как бы он ни был хорош во многих вещах, он всегда был плох, когда дело касалось самообмана. Когда Маккриди стал замечать, что прикрывает его не столько потому, что заботится об очередной партии крышек, сколько из-за страха перед очередными бессонными ночами в какой-нибудь атомом забытой дыре, где Нейт, раненый, будет бредить от переизбытка стимуляторов и прочей химии, а Маккриди будет задерживать дыхание всякий раз, когда его наниматель, которого он так хотел бы возненавидеть и пристрелить прямо там, будет и сам забывать, как дышать. Он хотел бы вернуться к той жизни, которую вёл до него, и никогда не рассказывать ему о Стрелках, никогда не рассказывать о сыне, и снова всё взвалить на себя и тащить в одиночку, как было и раньше, как было всегда. Но даже в уродливом мире, очнувшемся от ядерного ада, любовь остаётся любовью. — Эй, — Нейт окликнул Маккриди, когда тот обогнал его на повороте, и остановился, скинул с плеч тяжёлый мешок. Эр-Джей обернулся на голос и последовал его примеру, счастливый от возможности хоть ненадолго избавиться от груза. — Как думаешь, далеко отсюда до Даймонд-сити? Маккриди сперва пожал плечами, а потом посмотрел на запад, туда, где, по его мнению, сиял зелёный самоцвет. — Навскидку меньше суток, — сказал Эр-Джей наобум. — С чего вдруг? Мы же собирались сбыть всё это в Добрососедстве, ведь товар такого происхождения слегка не годится для алмазных чистоплюев. Маккриди усмехнулся, довольный собственной шуткой. — Хочу кое-что тебе показать, — проигнорировал Нейт столь удачный выпад против городских снобов, чем спровоцировал волну раздражения, прокатившуюся по сознанию Маккриди, так что тот лишь скептически фыркнул в ответ, предвкушая значительный крен от намеченной траектории. — Что может быть лучше, чем избавиться наконец от этого металлолома? Однако то, что Нейт хотел ему показать, оказалось и в самом деле кое-чем получше. Когда они наконец дошли до Даймонд-сити, Содружество проглотила на редкость тёмная ночь. Маккриди недолюбливал этот город сам по себе, но куда больше он недолюбливал любопытные взгляды, поэтому его раздражение слегка смягчилось вымершими на ночь безлюдными улицами. Он искренне надеялся, что они успеют управиться здесь до утра, и смогут урвать несколько драгоценных часов сна в каком-нибудь менее людном месте. Поэтому, когда Нейт остановился у одного из домов в самом центре города и стал копаться в карманах, Маккриди впервые за долгое время нарушил молчание. — Ты что, собираешься влезть в чей-то дом на глазах у всего Даймонд-сити? — Маккриди скрестил руки на груди, не только вербально, но и физически сигнализируя о том, что он в этом участвовать не намерен. — Думаешь, это и в самом деле такая уж блестящая идея? Но, когда вместо шпильки Нейт выудил из кармана ключи, Маккриди оборвал набирающую силы гневную речь на полуслове. Внутри Основной базы всё было таким же странным, как и сам её хозяин. Стоило им сбросить свои сумки в общую кучу ящиков и коробок и пройти вглубь, свернуть за угол, откуда лился тёплый жёлтый свет, как перед ними предстала сцена, явно вырванная из старого журнала об устройстве интреьера. У дальней стены стоял огромный диван, над которым висела трофейная голова рад-оленя. Рядом стояло массивное кресло с отдельной подставкой для ног, высокий железный шкаф с ящичками с работающим радио наверху, низкий кофейный стол, на котором был разбросан разносортный довоенный хлам вроде шахматной доски и пыльного глобуса. Довершали композицию телевизор, который выполнял не свою функцию, а работал скорее светильником, напольный ковёр, который явно видел лучшие дни, и журнальная стойка, забитая комиксами практически до отказа. — Ну, — он обошёл Маккриди, с гордостью осмотрел свои владения и повернулся к нему, широко улыбаясь. — Как? Это была его машина времени. Место, куда он возвращался всякий раз, когда выносить новую реальность становилось невмочь. Напивался, слушая одни и те же песни по радио, перелистывал чудом уцелевшие комиксы и в конце концов попросту лежал, глядя на то, как под потолком медленно перемалывают воздух лопости лампы-вентилятора. — Почему ты вдруг решил показать мне… — Маккриди замялся, пытаясь подобрать слово, в то время как Нейт по-хозяйски устроился на диване, стянул с себя ботинки и сложил ноги в многократно заштопанных носках прямо на кофейный стол. — Потому что, — начал он, не дожидаясь, когда Эр-Джей договорит, и жестом пригласил его присоединиться, попутно откупоривая бурбон. — Мне кажется, ты всё ещё ждёшь, что я сейчас что-нибудь сделаю. Что-то эдакое, и ты наконец сможешь сказать: «Ага, я так и знал!». Я вижу, что ты по-прежнему готовишься, что однажды утром или посередине какой-нибудь перестрелки я вдруг обращусь кем-то из твоих кошмаров, — он рассмеялся и сделал несколько крупных глотков прямо из бутылки, несмотря на то, что на столе стояла пара относительно чистых стаканов. Маккриди наконец решился последовать его примеру, выбрал себе бутылку, одним движением свернул ей горло и попробовал содержимое на вкус. — Только ничего не случится. Я это я, человек, потерявший своё время и всё, что оно для меня готовило. Нейт обвёл комнату многозначительным жестком той же руки, в которой была зажата бутылка. Маккриди слушал его молча, чувствуя, что момент долгожданной ответной откровенности наконец настал. — Но в то же время, — он перевёл взгляд, до этого блуждавший по комнате в поисках чего-то неуловимого, на Маккриди, буквально вперился в него взглядом, вынуждая поёжиться, — Есть мы с тобой, — Эр-Джей почувствовал, как от этих слов перевернулось что-то внутри, точно снарядом разорвало кишки, и искривился, отводя взгляд. — Что ты имеешь в виду? — спросил он чуть тише, чем это бы следовало сделать при нейтральном отношении к происходящему. — Есть ты и я, — Маккриди хотел было возмутиться, что подобный ответ вносит мало пояснений в общую картину, но Нейт, не дожидаясь ответа, продолжил, — Два похожих человека из совершенно разных кусков истории. И у тебя, и у меня не осталось жены. И у тебя, и у меня кто-то или что-то, — он помолчал, шумно выпустив воздух через нос. — Пытается отнять сына. И ты, и я всего лишь пытаемся выживать так, как умеем, даём отпор этому паршивому миру, который только и ждёт, как бы оторвать от нас кусочек получше! Нейт прикончил бутылку и с чувством разбил её об пол. — Мы с тобой отлично справляемся, а? — он снова посмотрел на Эр-Джея, пытаясь поймать его взгляд. — Из нас вышла отличная связка. Маккриди сглотнул и что есть силы стиснул в ладони бутылочное горлышко. «Мы с тобой», «связка». Слова расходились по всему его телу, как ударные волны после серии ядерных взрывов. Чувства, которые оформлялись в нём длинные дни и куда более длинные бессонные ночи, ещё минуту назад такие расплывчатые и покладистые, согласно дремлющие где-то глубоко внутри, вдруг слились в монолит и встали камнем поперёк горла. Он снова сглотнул, облизал враз пересохшие губы, собрал всю свою храбрость и не с первой попытки поднял глаза. — Поцелуй меня, — одними губами произнёс он и, когда вместо желаемой реакции увидел на лице Нейта гримасу непонимания, выпустил бутылку из мёртвой хватки, не заботясь о том, что бесценное пойло полилось прямо на деревянный пол, и сцепил руки на лацканах его кожаной куртки, подаваясь ближе. — Поцелуй меня, идиот. Маккриди не сразу понял, что происходит. И то, стоило ему на секунду поймать за хвост озарение, как сознание снова ускользнуло от него, оставив в блаженной власти инстинктов. Они целовались медленно, и вдруг переходили на бешеный темп, словно пытались удрать от бегущего за ними супермутанта-камикадзе, а после снова переходили на мучительно низкую скорость, как будто проверяя, кто не выдержит первым. Первым не выдержал Нейт, и Маккриди нехотя оторвался от его губ, помогая стянуть с себя лишние тряпки, помогая стянуть лишние тряпки с него, лишь бы больше не ждать и не мучиться, откладывая на более подходящий день. Маккриди чувствовал, содрогаясь всем телом под лаской шершавых ладоней, что подходящий день наконец наступил. Он разрешил себе отпустить ситуацию, разрешил оторвать себя от спасительной поверхности дивана и отнести наверх, на постель, где в свою очередь разрешил вытворять с собой всё, что захочется, что только взбредёт в эту на двести лет устаревшую рыжую голову. Он разрешил, чтобы его, может быть, полюбили, и себе разрешил полюбить. С приходом утра солнечные зайчики пробили себе дорогу через щели в скверно уложенных металлических листах, подражающих крыше, и стали выплясывать на его лице первобытные танцы, отчего Маккриди поёжился, не желая возвращаться к неспящим. Он, не отдавая отчёт своим действиям, повернулся наудачу, пытаясь скрыться от надоедливо солнечного дня, и уткнулся в чужое плечо. Плечо недовольно вздохнуло и исчезло, однако на смену ему вскоре из ниоткуда возникла тяжелая рука, которая по-хозяйски сгребла разомлевшее ото сна тело Маккриди в охапку и притянула к себе. Эр-Джей моментально проснулся. Всё случившее встало у него перед глазами, словно он вдруг получил способность наблюдать себя со стороны, и ему сразу же захотелось выпить озёрной воды и скончаться. Он несмело открыл правый глаз, натыкаясь взглядом на мирно спящего Нейта, который, кажется, успел за одну ночь перескочить с намёка на приятельские отношения в куда более пикантную стадию. Маккриди медленно, точь-в-точь разминировал территорию, высвободил руку и нажал указательным пальцем на шрам, рассекающий широкую рыжую бровь. Только затем, чтобы убедиться, что всё происходит хотя бы в какой-то из возможных реальностей. Затем не менее неторопливо высвободился весь и сел на постели. Под ногами валялись штаны. Он протянул руку, слегка покопался в поясной сумке и извлёк на свет маленького деревянного солдатика. Посмотрел в его глаза-точечки, покрутил в пальцах и стиснул в руке так, что побелели костяшки. Как бы он ни хотел, но Люси, видевшей в нём человека, которым он так и не стал, ему не вернуть. Но в этот раз ему должно повезти. В этот раз он сделает всё, чтобы ему повезло. И этот странный человек из странного времени, с которым он, казалось бы, не может иметь ничего общего, останется с ним до тех пор, пока это будет зависеть от него. Зависеть от них двоих. — Эй, — свободной рукой Маккриди коснулся раскаленной копны ржавых волос, убирая назад упавшие на глаза пряди. — Нейт, проснись. Я хочу тебе кое-что показать.