Сгоревшие страницы

      В те времена, когда Сая не пыталась сломать мой несгибаемый характер, я помогал молчаливому, худощавому садовнику, который, судя по чертам лица, был итальянцем. Мне хотелось проводить в саду больше времени. Я с замиранием сердца наблюдал за тем, как в огромных теплицах сада создаются новые растения, растут фрукты. Увидев, что я проявляю интерес к его работе, садовник тактично терпел моё присутствие, а потом разрешил ему помогать.       Прошли два месяца со дня прибытия, в моих руках расцветали самые капризные цветы, а больные деревья начинали стремительно выздоравливать. Это нравилось Эмилю (так звали садовника), и он стал немного теплее ко мне относиться.       Как-то раз я решил воспользоваться этим и спросить его, правда ли, что в погребах можно заблудиться. Сделал я это зря. Садовник помрачнел и сухо попросил не вмешиваться в те дела, что меня не касаются. Впрочем, он по-прежнему позволял мне ему помогать, хотя я и потерял его расположение.       Только увидев в коридоре силуэт Саи, сердце у меня уходило в пятки от непонятного страха, я улепётывал со всех ног в сад. Она вызывала растущее отторжение, потому что невозможно было не изучать ее. Она казалась пустой и, честное слово, лучше бы оставалась именно такой, но я заблуждался. Пустые люди легки, порой кокетливы, поверхностны и глупы, Сая же - не глупа. Она мертва. Ее обаятельная на первый взгляд, чарующая мимика менялась редко. Она никого не удостаивала вниманием, кроме себя самой и своего отца, была лишена всякого сочувствия, эгоистична, жестока, попросту слепа, и порой это внушало страх. Потому что сложно было отделаться от ощущения, что она спит. Так спят змеи. Перебирает ли цветы в руках, подолгу ли смотрит вдаль, слушает ли музыку, говорит ли с кем-то, ее глубокие, черные глаза словно бы постоянно выражают легкий транс, а на лице я угадывал сквозь улыбку бездонность безразличия.       Врезалось в память - однажды какая-то служанка сильно порезала себе руку, было много крови. Она убежала на кухню, поднялась легкая суматоха. Сая оторвалась от книги, которую читала за чаем и промолвила:       - Папа, мне кажется, не следовало стелить все-таки этот ковер на веранду. Теперь он будет испачкан. Прикажи, чтобы его вынесли.       Она внушала мне отвращение. Но не изучать ее мой пытливый рассудок не мог. И мне не нравились выводы.       Когда Сая приказывала мне начистить её обувь, я наотрез отказывался, и никакие угрозы не могли меня сломать. По утрам говорила помочь ей переодеться, но едва она начинала раздеваться, я уносил ноги так далеко, как мог, а вдогонку мне неслась отборная ругань самым звонким и мелодичным голосом.       Один раз, когда я, краснея, стал наблюдать за тем, как она снимает рубашку, не выдержал и убежал, но при этом разбил её вазу. Испугавшись ещё больше, я ускорил бег. В тот же день Сая серьёзно пообещала мне от меня избавиться, потому что я «по всякому поводу краснею, как кисейная барышня», и пошла жаловаться Джоулю.       Я снова убежал в уголок сада рядом с теплицами, где рос могучий дуб. Хорошо помню тот момент, как помнят момент смерти. Выдался сильный ветер, мощные лапы дерева мерно раскачивались, будто бодаясь с эфиром, и мне в лицо веяло прохладой. Я сделал глубокий вдох, задыхаясь на ветру, и он принес в душу мою ужас. Я не видел толком ни стелющейся передо мной мерзлой травы, ни воды ручья, ни даже роз за стеклами теплиц, а лишь лицо, искаженной злобой, повелевающее мне удалиться. Как со стороны - видел свою улыбку, чужую, похожую на обещание. Ведь более всего на свете мне хотелось покрыть колючими поцелуями злое лицо, заставить замолчать и принять меня одного таким, какой я есть.       Дрожали горячие ладони, бешеный ветер бессилен перед жаром в моем теле, сердце разрывалось, я сделался невозможно болен, как бывает лишь впервые влюбившийся вольный дух. Мне было всего одиннадцать, но я прошел насильственно быстрый рост, мой рассудок старился скорее, чем ступает на землю осень. И казалось - мое жалкое, хрупкое тело просто не выдержит свалившихся на него чувств.       Надежда. Всегда есть надежда, ты можешь сказать себе - это временно, тебе показалось, мимолетная страсть, пройдет. Именно так я утешал себя и ждал своего выздоровления.       Меня не выгнали. Джоуль, в отличие от Саи, относился ко мне очень доброжелательно. И если раньше это вызвало бы во мне досаду, то теперь же - нечестивая и чужеродная радость появилась в моем сердце, когда я понял, что остаюсь. Ведь я привязан самыми сильными в мире кандалами. Но меня не слишком легко напугать путами - я достаточно ловок, чтобы выбраться из любых, даже самых крепких. Я решил драться за свою ненависть к Сае и любовь к свободе.       У меня получалось. Я не давал нежности ни малейшей лазейки, был к ней деспотичен. Даже когда Сая смягчалась и пыталась чем-нибудь угостить меня, сделать комплимент или одарить улыбкой, я отвечал гордыми, жестокими, не знающими жалости, насмешками. Она игнорировала все мои эмоции. Ненависть или раздражительность являлись для нее одинаково пустым звуком, и это отчасти, пусть мучало, но охлаждало мой пыл. Я почти испытывал благодарность к Сае за то, что она невыносима.       Я побеждал. Наверное, у меня получилось бы зарубить на корню то, что зарождалось внутри. За месяц своей войны я высох, сильно похудел, и в замке серьезно подумывали, что я болен, но я чувствовал и с радостью предвкушал близость свободы. Осталось совсем немного...       Если бы не проклятая виолончель.       Я старался завтракать со слугами на кухне, но в то утро из-за того, что плохо спал, поднялся поздно, и был вынужден трапезничать вместе с Саей. Я запретил своему сердцу биться быстрее, когда вижу ее, а потому и не удостоил ее взгляда. Она же проигнорировала меня вполне искренне, уткнувшись в какую-то свою книгу. Джоуль, взирая на нас, завязал беседу о том, что неплохо бы научить играть меня на виолончели.       - Достаточно скрипки и гитары, месье. Если взять контрабас, виолончель и какую-нибудь арфу, полагаю, начну считать любой струнный инструмент врагом своего душевного равновесия, - невозмутимо ответил я.       - Тебе не следует переживать об этом, - ледяным тоном прокомментировала Сая, не отрываясь от строк, - ибо ни малейшего намека на душевное равновесие у тебя не наблюдается.       - Возможно, - не уступал я, сохранив полное хладнокровие в голосе. - Но к вам, медемуазель, в принципе не употребимо прилагательное "душевный". Готов поспорить, если вскрыть вашу грудную клетку, там обнаружится ком паутины, в которой даже паук не нашел себе жизни и сдох.       - Об этом я и говорю, - улыбнулся Джоуль, наблюдая за нами и не давая своей дочери позволить витиевато выругаться, что она и собиралась сделать, судя по ее взгляду.       - Сая, ведь ты виртуозно играешь на виолончели. Научи Хаджи.       - Отец, это жестоко с вашей стороны. Вам ведь известно, что для меня значит этот инструмент. Я не хочу в дальнейшем прикасаться к виолончели с содроганием...       - Было бы чему содрогаться, - пробубнил под нос я, закатив глаза и в ответ на презрительный взор Саи с невинным видом добавил: - Уверяю, из объемного у вас только прическа.       - Ну, хватит, - серьезно отсек Джоуль. - Дочь моя, сделай это для меня. Ты ведь знаешь, как я хочу, чтобы ты с кем-нибудь подружилась. У вас обоих непростой характер, но я полагаю это совершенно замечательным. Уверен, вы так же скоро поймете меня.       А Сая питала к своему отцу привязанность... нет, не дочернюю, без капли нежности. Но она неукоснительно слушала его одного, а потому я был уверен, что скоро мне придется видеться с ней дольше и чаще.       Экзекуция при помощи искусства началась уже в тот вечер.       К моему несчастью, в замке был музыкальный кабинет, где стоял прекрасный клавесин и виолончель. Дабы показать мне свое мастерство, хотя и без всякой охоты Сая села на стул и заиграла. Профессионально, абсолютно бездушно, но как раз это, черт возьми, и завораживало… Опустив большие, тяжелые веки, она с невозмутимым видом в совершенстве исполняла сложнейшие трели, так что казалось, будто струна дрожит механически. Мелодии сменяли одна другую, дьявольская скорость росла, а лицо оставалось царственно пренебрежительным. Она на моих глазах запросто взлетела на       Олимп и смотрела оттуда на мир сверху. Техника игры совершенна, как математическая константа.       Потом, не обращая внимания на мою полнейшую растерянность, Сая уверенно вложила мне в руки смычок.       - Я… не… не надо, - пролепетал я, растоптанный и обескураженный тем, что мне довелось увидеть. - Я никогда в жизни не сыграю, как ты.       Я сказал это, пожалуй, излишне прочувствованно. Сая с иронией улыбнулась:       - Скорее всего. Но я не хочу расстраивать Джоуля, так что - смелее.       Надо отдать мне должное, я показал себя полным олухом, а Сая была не слишком терпеливым учителем. Сама, обладая незаурядным талантом, она не понимала, как можно иначе, поэтому требовала от меня немедленных успехов.       - Ты всё делаешь не так! – вскипела Сая, терпению которой пришёл конец после получаса занятий. Моему, впрочем, тоже. - Бестолочь! Держи смычок перпендикулярно струнам. Сколько можно повторять? Я тебе только что напоминала.       А я не знал что такое «перпендикулярно» и продолжал играть самым дурацким образом. От досады, растерянности и страха я уже не сосредотачивался на музыке, а просто ждал конца терзаний.       Когда они, наконец, закончились, я поспешил вернуться в свою комнату, чтобы не выходить оттуда целую вечность.       Но - увы - на следующий день всё продолжилось. И, казалось бы, эти уроки должны были помочь мне в моей внутренней борьбе, но ситуация сложилась, в конечном счете, иначе.       - Ещё раз. Сначала, - повторила Сая на выдохе и прошлась мимо меня, прижимая к своему лбу ладонь. Шел где-то час занятий, мне казалось, я делаю успехи, но моя преподавательница даже не замечала их.       На тот момент я ненавидел её, виолончель, но больше всего ненавидел слово «перпендикулярно» и собственную бестолковость. Хотелось ей это высказать, но я молчал и смотрел на неё, сжимая в руке смычок. Мне казалось просто невозможным начать играть сначала - сильно дрожали пальцы. К тому же, когда я начинал упражнение, Сая подходила слишком близко, чтобы наблюдать за работой ладоней, я начинал чувствовать ее запах, и голова шла кругом.       - Ну же, - поторопила Сая, - играй!       Невозможно выдать из себя хоть что-либо приемлемое, если рядом кто-то над ухом требовательно повторяет: "Играй! Играй!".       Я, молча, смотрел ей в глаза, разрываясь между желанием умчаться и побуждением поцеловать ее, но она слепо не видела ничего из этого, и лицо ее оставалось маской.       Я глубоко вдохнул, выдохнул, поднял руку со смычком и с большим удовольствием швырнул его на пол. Молча.       - Что ты вытворяешь? – она вскочила с дивана, возмущённо дрожа от гнева. Никогда не видел её такой злой. Её оскорбило то, как я обращаюсь с инструментом. - Джоуль просил всему тебя научить! Я трачу на тебя своё время! Я… старалась подружиться с тобой!       - А ты не трать время и не дружи со мной, раз я такое ничтожество, - спокойно и презрительно ответил я, вставая и ставя виолончель в сторону с желанием уйти. И действительно направился к двери.       - Если хочешь стать моим другом, то научись хотя бы играть на виолончели, - ультимативно проговорила она.       - Я умею петь и танцевать, - спокойно дёрнул плечом я. - И мне этого достаточно.       - Правда? – злобно усмехнулась Сая, поднимая смычок. - Покажи. А я буду тебе аккомпанировать. Пой что угодно. Я подстроюсь.       Настроения не было. Поэтому я просто продолжал спокойно на неё смотреть.       - Что? Не можешь? – спросила она с улыбкой собственного превосходства. - Вот что. Если ты не будешь меня слушаться, то живо вернёшься туда, откуда тебя вытащили.       Но я не мог сломаться ещё больше, чем был уже сломан этой странной любовью, и во мне вскипело искреннее отчаяние, маска невозмутимости слетела с моего лица, я гневно скривился, сжал кулаки и процедил сквозь зубы с той черной ненавистью, на какую был способен:       - Хорошо, смотри внимательно. Я буду стараться, делать всё, что ты захочешь. Я стану тебе, кем прикажешь – лакеем, музыкантом, рабом, ведь так мне полагается говорить, раз меня купили, как игрушку?       Она посмотрела на меня, будто впервые увидела. Я тяжело дышал, стоя прямо и гордо вздёрнув подбородок. Меньше всего я ожидал победы в этой перепалке, но все же победил.       Она прижала руки к своей груди и смотрела, широко распахнув черные глаза. Ее брови сдвинулись, голос дрожал, когда она спросила:       - К-купили?       И её открытый теплый, полный недоумения, взгляд будил во мне острую боль, прокалывая мою каменную броню насквозь, вызывая ответную нежность удивительной силы.       - Не смотри на меня так! – прорычал я, отворачиваясь, чтобы скрыть ненавистные слёзы досады. Я услышал звук стремительных шагов, шорох платья. Она осторожно коснулась моих плеч, и я сжался.       "Беги", - кричал внутренний голос, но я стоял на месте, как соляной столп, как проклятый или очарованный василиском.       Спустя секунду, она ласково обнимала меня, и ее рука гладила меня по всегда растрепанным кудрям.       - Прости пожалуйста, - прошептала она. - Я ничего не знала.       Это почти причиняло боль - ее запах, тепло рук, голос. И та часть меня, что сражалась с любовью, оказалась навсегда повержена.       - Я не способна утешать. И, вообще, многое чуждо мне, что нормально для иных людей, - бормотала она задумчиво. - Когда я плачу, Джоуль крепко обнимает меня и говорит, что всё будет замечательно. Он лжет, но я чувствую его желание утешить и подчиняюсь. На самом деле, все не будет замечательно, и мир этот ненавистен мне. Ведь, кроме того, что здесь можно купить разумное, чувствующее существо и почитать сие за норму, он полнится и прочими мерзкими вещами, - сказав это, она остановилась, точно боялась высказать слишком много. - Что ты сейчас чувствуешь?       В противоположной стене я увидел зеркало и наше отражение. Её руки, обвивающие меня, темноволосая, прекрасная головка, словно цветок, склонившийся надо мной. А рядом, у стекла, розовая роза, которую Сая терпеть не могла, но зачем-то поставила в вазу.       - Мне больно, - вдруг тихо ответил я.       После этого неделю валялся с высокой температурой. Мне хотелось умереть.       Но мой организм наделен талантом настоящей живучести, столь же упрям лишь мой характер. Я решил стоически ждать, когда эта любовь пройдет сама. Меня всегда учили, что она проходит и всерьез ей могут верить лишь простаки и глупцы.