Делай, что должно. Легенды не умирают

      Честно признать, Аэньяр очень устал за сутки, которые прошли с момента его побега с фермы Солнечных. Он не мог позволить себе передышку днем — слишком близко еще был от дома, но и быстро двигаться по лесу верхом не мог. Приходилось беречь старушку Ласку, ведь, если она захромает или, не дай Стихии, сломает ногу, попав копытом в нору или выбоину, ему останется только сдаться. Поэтому лошадь он вел в поводу, даже когда сам уже едва передвигал ноги.       Чтобы сбить тех, кто станет его искать, со следа, он ушел с дороги там, где к ней примыкала небольшая каменистая осыпь, а потом еще долго шел вглубь леса по руслу ручья, уверившись, что быстрое и достаточно сильное течение размывает следы копыт и его сапог. Сапоги, хоть и были весьма прочны, все равно промокли, а от очень холодной воды заледенели ноги. Яр порадовался тому, что в последний момент догадался прихватить еще пару обуви. Хотя в мягких, «домашних» сапожках идти по лесу было откровенно неудобно, зато он не так рисковал свалиться с простудой где-нибудь в глухомани.       За весь день он остановился только дважды: напоить лошадь, дать ей попастись и самому перекусить хлебом, сыром и яблоками. Разводить костер и готовить горячую кашу он не решился: дым от костра могли заметить воздушники, а огонь яснее ясного выдал бы его местоположение огневикам. Пока же он двигался, лошадь и его можно было принять за лосиху с детенышем. Дядя Кайет однажды рассказывал, что с большого расстояния сложно отличить крупного зверя от человека по внутреннему огню. Особенно, если человек при этом старается ни о чем не думать и не испытывает сильных эмоций. Яр очень устал, и не думать получалось запросто — он просто старался внимательно смотреть под ноги, голова была пустой и немного тяжелой. Видимо, холодная вода все-таки на пользу не пошла, но с этим поделать он ничего не мог.       Когда сил идти совсем не осталось, он нашел дерево, слегка вывернутое давней бурей. Оно не погибло, только крепче вцепилось выгнувшимися аркой корнями в землю. Под этой аркой слежавшимся ворохом бурели прошлогодние листья, а сквозь них с трудом пробивалась тонкая жилистая травка. Аэньяр наломал еще разлапистых веток со спрятавшейся в тени овражка ели, накрыл получившееся ложе пледом, свернутым вдвое. Стреножил Ласку, пустив ее пастись в тот же овражек, заодно внимательно осмотревшись. Влажная лесная почва не хранила следов волчьих лап, хотя зимой Аэньяр не раз слышал их песнопения. Летом волки откочевывали ближе к северо-востоку, там, в крупном лесном массиве, был заповедник, на них не охотились. Стоило еще учесть и это, он ведь зацепит край заповедника, если поедет именно так, как решил.       С помощью ножа Яр вырезал кусок дерна и углубил ямку. Потом устроил себе крохотный, почти бездымный костерок, вспоминая рассказ Аэно о придумке южан-кочевников, твердом топливе. Сейчас такие приспособления можно купить в любой туристической лавке, но дома ничего подобного не оказалось, незачем. А жаль, как было бы удобно! Но чего нет, без того обойдется. Родник нашелся неподалеку, вернее, нашла его Ласка, позвала хозяина коротким ржанием. Там же, в овражке, он отыскал заросли малины, а на склоне — «синеглазку» и чернотроп. Так что горячее противопростудное питье было гарантировано. Но сперва надо поесть каши.       Варить много он не стал — хватило бы на два раза, и ладно, поесть немного сейчас и утром. Травы и ягоды «синеглазки» он заварил сразу в кружке, поставив ее рядом с углями прогоревшего костерка. Очень хотелось спать. Просто невыносимо — глаза сами закрывались, голова ныла, а ноги он, едва позволив себе сесть на лежанку, и вовсе перестал чувствовать. Завтра все будет зверски болеть. Он никогда еще так долго не ходил по лесу. Настоящему лесу: это же не светлые рощи у фермы, а тот лес, где нет тропинок вообще и довольно густой подлесок. Но именно это сейчас и защищало его от поисковых заклятий. Кроны — с воздуха, лес — с земли.       Яр улегся, натянув шерстяной спаш, укутался второй половиной пледа и свернулся калачиком. Его немного знобило, но он надеялся, что к утру все пройдет.              Утром стало хуже. Обложило горло, и холодную кашу он в себя запихнул с огромным трудом. Горькая обида на собственное тело, так некстати остро отреагировавшее на промоченные ноги, и упрямство, которого Аэньяру было не занимать, заставили подняться.       «Я все равно не вернусь. Простуда пройдет, подумаешь, сопли маленько по кустам поразвешиваю!»       Болело все именно так, как он себе и напророчил. Ноги казались напитавшимися водой деревянными колодами. Но к тому времени, как он уничтожил большую часть следов своей стоянки, расходились и только тупо ныли на каждом шагу. Он оседлал кобылу, попил воды, мысленно завидуя своему предку: сейчас бы того бальзамчика, которым отпаивал Кэльха! Но чего нет, того нет, придется обойтись. Сориентироваться, куда идти, помогала заранее начерченная карта и неплохие навыки ориентирования в лесу. И он прекрасно помнил, откуда именно вышел на эту полянку, так что не слишком опасался заблудиться.       Летний лес полнился звуками, запахами, щебетом птиц и стрекотом насекомых. Яр замечал бурундуков, шмыгающих по стволам и лесной подстилке, дятла, примеривающегося к сучку, а потом выдавшего звонкую дробь, белок, деловито таскающих созревающие орехи рогульника. Их Яр распугал, набрав несколько горстей этого полезного лакомства. В мягкой тонкой кожуре было скрыто настоящее сокровище: тут тебе и от сердца лекарство, и от долгой голодовки, и от кашля. Теперь он шел, пальцами давил продолговатые орешки, отправляя вытянутые ядра в рот и тщательно пережевывая до сочной кашицы. К полудню горло уже не было так сильно обложено, да и голова прояснилась. Он даже есть не хотел, но все же остановился, чтобы дать Ласке попастись, пожевать немного зерна из подвязанного к морде мешка, а самому попить воды и перекусить снова хлебом и сыром.       Спокойствие лесных обитателей успокаивало и Яра: значит, в лесу пока только один чужак. Очень может быть, что его будут искать по дороге в Ткеш, а это крюк в сторону Рашеса. Он же шел напрямик. Пусть и гораздо медленнее, чем это было бы верхом и по дороге, зато надежнее.              К вечеру снова разболелась голова, горло, заныли кости от жара. Пока еще было светло, он выбрал очередную укрытую густым подлеском полянку неподалеку от родника. Он с самого детства прекрасно умел находить такие вот выходы чистых водяных жил в лесу. И с долей сожаления понимал, что, скорее всего, будет не огненным, как Аэно, а водником, в мать. Обидно не было, на Стихии не обижаются за то, какую именно силу они вложили в тебя при рождении. Просто сейчас, когда прочел, как именно учился предок, было немного жаль, что для него самого эти знания будут бесполезны.       После очередной ночевки в лесу простуда только усилилась. Не помогли и орехи, и отвар, который снова заваривал вечером. Но упрямство не позволяло сдаться. Кое-как поднявшись, он снова двинулся вперед, усилием воли заставляя работать туманящуюся от температуры голову. По его прикидкам, вскоре он должен был выйти на дорогу от Граничного хребта к Фарату. Ее следовало пересечь, добраться до технической тропы вдоль линии экспресса и по ней уже двигаться на северо-северо-запад.       Собственно, он и не ошибся в своих расчетах, разве что во времени, но и то лишь потому, что двигался в этот день медленнее из-за упадка сил. Впрочем, это было только на руку: пересекать широкую дорогу с достаточно интенсивным движением, на которой его могли легко заметить, стоило если и не ночью, то точно поздним вечером. Так и вышло. Долго ждать, чтобы в пределах видимости не было ни одной машины или упряжной повозки, не пришлось, копыта Ласки процокали по сплавленному покрытию дороги и снова глухо застучали по лесной подстилке. Яру пришлось идти еще довольно долго, рискуя в темноте навернуться в какой-нибудь овражек или влететь в ручей. Хотя второе было маловероятно: ручей он бы учуял загодя. А вот рельсовое полотно он не заметил вовсе: ночь была облачной и безлунной. Так что Аэньяр зацепился в темноте за первый рельс и только чудом не разбил голову о второй. Напугал лошадь, резко натянув повод, Ласка вскинулась и протащила его пару метров по щебнистой насыпи. Он ободрал руку и бедро, с трудом поднялся и успокоил кобылку, глотая злые слезы от боли. Срочно нужен был ручей и костер.       — Идем, старушка, идем. Тише, тише, милая, все хорошо...       Радовало только то, что первая часть пути пройдена. Самая легкая и сложная одновременно.              Костерок он все-таки сумел сложить, вскипятил прежде всего воду и пару горстей чистокрова, в изобилии росшего вокруг крохотного родника, выведенного строителями линии экспресса в каменную трубку подальше от насыпи. Подостывшим отваром обработал царапины, уже не сдерживая слезы, так было больно. Им же прополоскал горло, потом аж есть не смог — от невыразимой горечи травы язык и рот потеряли чувствительность. Ломать лапник на подстилку уже не хватило сил, Яр устроил себе лежанку в зарослях чистокрова, постелив попону, плед, уложив седло под голову. Ласку пришлось привязать подальше от родника: чистокров для лошадей не яд, но совершенно не полезен. Горькую траву лошадь, конечно, есть не стала бы, но не на всякую беду Хранителя дозовешься, лучше уж перестраховаться.       Утром Яр поднялся только потому, что остаться лежать значило просто погибнуть. Здесь никто ему не поможет, а движение могло разогнать застилающий сознание туман. Каким образом он оседлал Ласку, он уже не запомнил, но оседлал, забрался в седло и сам. И даже направил лошадь в нужную сторону. А дальше было беспамятство.       

***

      — Ты шутишь.       — Нет, мелкая.       — Нет, ты шутишь! — продолжала настаивать на своем девочка, уперев руки в бока.       Как будто это помогло бы скрыть предательски блестящие в глазах слезы. Или удержать суровый вид, когда в ответ покачали головой, с той уверенностью, которая отметает прочь любые надежды на шутку.       — Не шутишь, — севшим голосом заключила она.       — И не шутил. Мелкая, Белый разве шутит, когда говорит, что уезжает?       Это стало последней каплей, и слезы таки брызнули из глаз, когда девочка с ревом повисла на деловито складывавшем одежду юноше.       — Коготь, не уезжа-а-ай!       Тот замер, терпеливо пережидая слезолив. Это был самый верный и надежный способ, вот так постоять и помолчать, задумчиво глядя вокруг, изучая привычную комнату. Подсобку, по сути, переделанную под спальню и мастерскую. Неказистую, но уютную, упорядоченную своим, особым порядком. Разительно отличающуюся от абсолютно безликой и необжитой спальни в родительском доме.       Наверное, была в этом какая-то усмешка Стихий: молодой Ворон свил гнездо там, откуда пошел его род, в Вороньем приюте, старейшем и самом уважаемом в Ташертисе. Как когда-то основатель рода бегал по улицам и не знал родных, так и его потомок считал сирот младшими — просто младшими — и мать с отцом знать не знал. Нет, формально они у него были. И даже виделись с сыном иногда, по праздникам в основном. Воспитывали его, по сути, приютские наставники и старший брат, Лено Ворон Белый, тоже выросший именно здесь, в этой самой комнате. И упорхнувший из нее в свое время точно так же, как это сейчас собирался сделать Коготь.       Всхлипы наконец поутихли, и он осторожно высвободился из рук младшей, сложил рубаху и сунул её в дорожный рюкзак, на дно к еще паре таких же.       — Белый возвращался — и я вернусь, — спокойно сообщил он, стараясь прогнать из голоса предательскую хрипотцу.       Нет, вернуться Коготь собирался. Просто далеко не сразу. Кто знает, насколько затянется его первый полет. Брат когда-то улетел — и вернулся лишь через два года, одновременно чужой и по-прежнему родной, только теперь пропахший машинным маслом и вольным ветром.       — Обещаешь?       — Мелкая, я сказал — я сделал. Обижаешь.       И вроде голос не изменился, и вроде не посуровел даже — но девочка все равно отступила, коротко шмыгнув носом.       — Мы... мы будем ждать! Вот!       Коготь кивнул. Сегодня он уедет. Мелкие будут ждать. И он вернется, не завтра и не послезавтра — но вернется. Как сделает намеченное.       Все было решено достаточно давно. Вернее, решение оформилось окончательно, когда родители на очередном семейном «празднике» почти приперли к стенке, посоветовав не маяться дурью и выбрать дело. Девятнадцать лет, общее обучение уже год как закончено, даже два года у мага в учениках отходил, теперь пора думать, что в жизни искать. Мать особенно напирала, что даже Лено — Белого, как и самого Когтя родители упорно звали по именам, — уже взялся за ум и в автомастерской работает.       Не сказать, чтобы родители были довольны его выбором — сами они все свое время отдавали обществу, как гордо называл их бесконечное отсутствие дома отец. Но все же какое-никакое дело. А без дела жить нельзя. Ну, в чем-то Коготь был с этим согласен. Только вот свое дело он выбрал в тот момент, когда за спиной раскрылись огненные крылья. Всего на несколько минут, пока шел из городского зала Стихий — но этого хватило. И теперь он с упорством летел к своей цели. С таким же упорством, как ходил целый год после шестнадцатилетия в зал Стихий, надеясь, что какая-нибудь откликнется.       И именно поэтому он сидел сейчас у аккуратно разложенного костерка, помешивая ложкой в котелке и косясь на лежак, привычно расположившийся у колес подаренного братом роллера. Только обычно там лежал он сам. Или, на худой конец, Белый — когда раньше выбирались куда-нибудь вдвоем или с его друзьями. А сейчас там лежал найденыш.       Его Коготь снял с седла мерно бредущей по тропке лошади пару часов назад. Мальчишка горел в жару и бредил. Сейчас-то уже подуспокоился, уснул, но в тот момент, когда Коготь коснулся его ненормально горячего тела, он испугался. Нет, можно было вскочить в седло и рвануть в ближайшее же поселение, не так уж и далеко тут было — от силы час, даже меньше. Почему не сделал так? Коготь знал, почему: мальчишка так вцепился в повод кобылки, что он с трудом разжал намертво сведенные пальцы. И в бреду тот говорил что-то о Ласке, а на это имя кобыла поднимала голову и фыркала, явно узнавая свое. Бросить бессловесную животину на растерзание волкам? А они тут водились, это он знал: заповедник же. Вот и сидит, как дурак, всего помочь можно — водой обтереть да таблетку растолочь и споить, сбивая температуру.       Коготь мрачно постучал ложкой по краю котелка. Был вариант, что мальчишке все-таки шестнадцать, просто очень мелкий уродился — и сейчас принимает силу. У каждого это по-своему происходило, кто-то и валился вот так, а потом вспыхивал или наоборот, водой окутывался. Но что-то Коготь в таком повороте дела сомневался. Чутье, натренированное в приюте, вопило, что этому пацану не только шестнадцати еще не стукнуло, ему хорошо, если пятнадцать есть. И то сомнительно. К тому же нервировала собственная неспособность вспомнить, где он уже видел этого — или похожего? — парнишку. А ведь видел, видел! Только где, Стихии его побери?!       Так и не сумев выудить нужное воспоминание, Коготь пошевелил веткой угольки в костре и поднялся: следовало разбудить мальчишку и напоить его. Хотя бы напоить — то, что у мелкого распухшее горло, он видел, вряд ли тот сумеет что-то проглотить, кроме воды или травяного отвара. Но напоить обязательно, иначе может стать совсем худо. После таблетки мальчишка основательно пропотел, до насквозь мокрой сорочки и штанов. Пришлось залезть к нему в седельные сумки, найти сухую одежку, хотя сперва Коготь сомневался, что она там есть. Но мелкий, судя по содержимому мешков, собирался основательно. И откуда только такие познания? Может, романтики захотел? Как Белый — только тот роллер оседлал и улетел в светлую даль, а этот вот лошадь. И где только нашел такое чудо, с конюшни, что ли, у кого свел?       Коготь покосился на кобылку, та глянула в ответ и махнула хвостом, отгоняя муху. Холеная. Не из тех, кого отдают в детские конюшни, лишь бы на колбасу не пустили. Нет, странно все это.       — Эй, — Коготь поставил стакан с отваром понадежней и присел на корточки, потряс мальчишку за плечо. — Давай, просыпайся.       Найденыш застонал, затрепетали темные ресницы, склеенные стрелочками от пота. Наконец, открыл глаза — Коготь аж привздохнул: вот опять! Где он уже видел такие глазищи — яркие, пронзительно-голубые, словно подсвеченная солнцем вода?       — Пить... — прошептал мальчишка, едва разлепив ссохшиеся губы.       — Ну так пей, — Коготь помог ему приподняться, поднес к губам стакан.       Глотал мальчишка с трудом, но не капризничал и не отворачивался. И явно не отказался бы еще. Но вместо просьбы Коготь услышал совсем другое:       — Вы — Хранитель? Вернете меня домой теперь, да?       — Еще Аватарой меня назови, — невольно клекочуще рассмеялся тот. — Дома что, так ждут?       Сложить два и два было просто. Сбежал, значит. А на крупе кобылки Коготь как раз краем глаза заметил клеймо. Породистая, значит, не абы какая. А неподалеку от заповедника располагался конезавод, об этом даже не интересующийся живностью Коготь знал.       Мальчишка насупился, свел брови, снова заставляя вглядываться в свое лицо, выискивая знакомые черты, только... взрослее, что ли?       — Нет, — и даже хрип из голоса пропал. — Ищут, наверняка. Значит, вы не из дозорных Хранителей...       — Вообще мимо ехал, — охотно подтвердил Коготь и не стал врать: — Только из-за кобылы твоей в город не повез.       Чтобы обдумать следующий вопрос, пришлось выгадать немного времени, сходив к котелку за отваром. Пока нацеживал, ложкой отодвигая плавающие поверху травинки, пока проверял, не горячий ли — как раз слова подобрались.       — По добру или по злу ушел?       Помолчал, подбирая слова, и найденыш. Необычно: другой ребенок уже бы высказался, торопясь оправдаться или выплеснуть злость. Но этот молчал, прихлебывал отвар и очень внимательно смотрел на Когтя. Так, как будто тоже выискивал знакомые черты.       — По острой нужде, — наконец, обронил хриплое. И внезапно, без перехода: — Вороненок?       Тут Коготь и сообразил. На мгновение пред взором встал родной приют, стена с портретами великих магов — и один из портретов, висевший чуть в стороне, но всякий раз невольно привлекавший внимание. Возможно, потому, что он был парным.       — Анн-Теалья анн-Эфар? — и тут же осекся.       Глаза на портрете были другими. Вернее, эти глаза там тоже были. Хотя немудрено. Старую историю Коготь любил и знал, что два великих рода однажды пересеклись.       — Или Солнечный?       — По матери — анн-Теалья анн-Эфар. По отцу — Солнечный, — по накусанным губам скользнула усмешка, как у Аэньи на том портрете. Сходство было разительным. — Аэньяр Солнечный.       — Лито Ворон, — ситуация обязывала назвать данное родителями имя, и Коготь поморщился. — Но лучше зови Когтем. Так что у тебя за нужда? Тем более, такая острая.       И снова молчание: Аэньяр подбирал слова. Допил отвар и вздохнул:       — Я еду в Эфар. К родичам матери.       — Твоя кобыла за роллером поспеет?       — Если сильно гнать не станешь. Ласка старая уже, а дорога тут не лучшая.       В глазах только на миг плеснуло удивление, сменившись чем-то таким... словно Коготь сейчас сделал нечто, подтвердившее для мальчишки какие-то его глубинные выводы или мысли.       — Вот и хорошо. Полежи, как полегчает — скажешь. Попробуем выдвинуться, — Коготь отвернулся.       Стоило и себе что-то сделать, да посущественней отвара. Потому что потом незнамо когда получится на привал остановиться, если за этим Аэньяром идут. Неизвестно, сколько он так ехал, не разбирая дороги.       Пока доставал из сумки консервы, варил вовсе не тот котелок. Голова напряженно работала, Коготь размышлял, что и на кой он вообще творит. По уму, так сдать мальчишку этим самым Хранителям, которые за ним едут, не тащить с собой куда-то больного, беря ответственность за чужую жизнь. Уж чего-чего, а ответственности он нахлебался вдосталь, и за свою шкуру, и за чужую. Но... Взгляд голубых глаз, ярких-ярких, заставлял молча делать дела, никуда не дергаясь. Как там в сказках Аэньи... «Голубые, как небо над вершинами гор весной»? И такие же остро-пронзительные, угу.       Стоило приглядеться, и пробирало по хребту дрожью, словно кто-то из мелких, пробравшись ночью в спальню, проводил по тепло-расслабленному телу мокрым и оттого холодным пером. Внимательный взгляд выхватывал уже не общую похожесть, а сплетение черт двух великих магов прошлого, словно сами Стихии взяли два лица и вылепили из них третье: пока еще не потерявшее мягкости, но уже и не совершенно детское. И все чудилась на растрескавшихся от ушедшего жара губах та самая полуулыбка, одновременно похожая на рысью усмешечку Аэньи, и на легкую, словно тень крыла бабочки, что так точно ухватил художник, нарисовавший Хранителя.       Он, воспитанный на легендах о собственном многопрадеде, том самом Вороне, что дал начало их роду, в детстве жадно, словно пересохшая земля, впитывал в себя слова о том, как впервые встретились на улице Фарата нищий сирота, раздумывавший, как бы половчее спереть с лотка булочника хоть один каравай или лепешку, и шедшие куда-то по своим, несомненно, важным делам Хранители. И понимал: пришло время платить долги.