Стрижка

Москва бесшумно подплыла к высокому зеркалу в прихожей. Расстегнула крепкую железную заколку, удерживавшую ее волосы, и те опали к самой пояснице. Резко помотала головой из стороны в сторону – рассыпались, окутали золотым шелком спину и плечи. Петре все было видно. Она как раз несла на кухню чашки, чтобы помыть. Но увидев Михалину, невольно остановилась. Оперлась плечом о дверной косяк, любуясь. Москву редко можно было застать с распущенными волосами, да еще среди бела дня. На работе это будет слишком небрежно, на улице неудобно, а за домашними делами – непрактично. Ничто из этого, по мнению Миши, столице не пристало, поэтому видеть ее такой – лишенной незримых доспехов собранности, романтически красивой – Петре доводилось разве что вечерами, когда Михалина перед сном садилась на подоконник и долго неторопливо причесывалась, задумчиво глядя на городские огни. Сейчас же, оглядев себя, она цокнула языком – в зеркале отразилась мимолетная гримаса недовольства – и, проскользнув мимо, решительно вернулась в комнату. Оттуда послышалась возня в одном из ящиков. Петра, вспомнив о чашках в своих руках, поторопилась все же ополоснуть их. Москва появилась на кухне почти сразу за ней. С длинными портняжными ножницами. Отодвинула табурет на середину, сбросила со стола на пол одну из газет Ивана. Села, широко расставив ноги, небрежно разложила газету. Запрокинула голову, а потом вдруг резко наклонилась, перебрасывая волосы вперед. Петра заволновалась: и эти ножницы, и это поведение она прекрасно помнила. В восемнадцатом году Михалина, долго возившись с волосами, но так по усталости и не сумев их убрать как следует, фыркнула, что ей нынче не до гибсоновских укладок. А потом, задрав юбки к самым коленям, села точно так же и со злой сосредоточенностью одну за другой отсекла десятилетиями не знавшие ножниц пряди. Безразлично – или мнимо безразлично? – переступила через ворох отрезанного. Подровняла у зеркала чуть медленнее и задумчивей концы. Переоделась и отправилась официально узнавать для них уже не новость, что она снова столица. Подравнивала концы Москва таким способом еще не раз. Это Петру не удивляло – Михалина говорила, что быть одеваемой слугами и причесываемой мастерами ей никогда не нравилось: «Вертят тебя, крутят, словно куклу. Такую, которую в парадной спальне держат – гостям похвалиться. Могла бы сама в эти кринолины влезть – давно б выгнала всех взашей…» Но настроение, с которым Миша проделывала привычные действия сейчас, не внушало спокойствия. - Зачем? – спросила Петра. Никто и ничто ведь не мешает Москве уделять время себе. Война кончилась больше десяти лет назад. Жизнь размеренно идет своим чередом… …и если рядом кто-то что-то с грохотом уронит или подорвут поблизости мальчишки самодельную бомбочку с селитрой, уже не охватывает ужас. Не хочется уронить Михалину на землю и самой рухнуть следом, заслоняя собой и закрывая голову руками. И почти не становится параноидально страшно, когда в доме совсем не оказывается ни хлеба, ни даже сухарей… «Зачем?» - одними глазами повторила Петра, присев на корточки напротив и пытаясь в зазоре между пышными прядями поймать Мишин взгляд. Москва, натянув крайнюю прядь справа, отмерила по лезвиям две длины и зажала там пальцами. - Надоело, - объяснила она и щелкнула ножницами. Волосы с мягким шлепком упали на газету. Михалина отделила следующую прядь и приложила к самому низу ножницы, отмеряя, сколько отрезать. - Все любят длинноволосых красавиц, - продолжила она, - а чего эта красота стоит, не задумываются. Оно и верно – красота же требует жертв… Что жаловаться, что волосы расчесывать долго, и мыть тоже долго, а промывать сложно? Что даже с феном их, - очередной щелчок ножницами, - быстро не просушишь… Что с ними жарко, как если среди лета в меховой шапке с шарфом идти, что они на ветру путаются и сами по себе тоже, цепляются за все… - Да, неприятно, - сдержанно согласилась Петра, чувствуя себя немного виноватой за свой неозвученный протест. Сама она весь век париков проходила коротко стриженой. Потом шляпы и разнообразные парикмахерские хитрости успешно помогали ей и соответствовать приличиям света, и, например, скинуть убор, переодеться в мужское и залезть с Севастополем в воронье гнездо, чтобы с места впередсмотрящего наблюдать за развернутым для государя учебным боем. Михалина едва заметно кивнула. Щелк, щелк! Теперь уже пряди слева полетели на газету. - Я могла бы, конечно, - задумчиво проговорила Москва. – По сравнению со всем, что я делаю, волосы в порядке держать – сущий пустяк… Но как же мне это надоело, Петенька, ты бы знала! Лето в самом разгаре. Все цветет, благоухает… Студенты скоро со всех стран приедут. Целый парк мне посадят, - отвлекшись, с легкой мечтательностью сообщила она. – Английский, в свободной планировке. Возле Ленинградского шоссе, ну, где Речной вокзал… - Надо будет сходить, - заметила Петра. - Обязательно! – оживилась Михалина, но, вспомнив, с чего начала, с выверенной резкостью щелкнула ножницами. – В общем, могла б, не переломилась. Но всюду такой легкостью веет, открытостью… Свободой. Мне тоже хочется, - вдруг призналась она просто и огорченно. – Я свою работу выполняю честно и от обязанностей своих не отказываюсь, ни от одной и никогда. Мне такой «свободы» и не надо, ответственности не боюсь. Я вот такой, маленькой, хочу – чтобы голове было легко. И чтоб спать можно было спокойно. Их же что перебрасывай наверх, что не перебрасывай, все равно везде будут. Как будто задушить хотят… А прижмешь их случайно – больно. - Давай с задними прядями помогу? – предложила Петра. Было ли это молодостью, столичной привычкой или свойством характера, а сказать и действовать ей практически всегда было проще, чем бесконечно кружить около, блуждая в сумрачных лабиринтах молчания и ожидания. Москва, задумавшись на мгновение, протянула ей ножницы ручками вперед и выпрямилась. Петра, перенеся газету ей за спину, осторожно уложила легшие как попало волосы. Хоть Михалина стриглась почти вслепую, часто отрезая не по вымеренному, а на глаз, вышло у нее впечатляюще ровно – разве что несколько волосков ускользнули от ножниц… Недолго подровнять. Жалко, конечно – Мише так идет!.. Но чего это стоит, если любимый человек мучается? Ножницы защелкали снова. Михалина сидела, в доверчивой расслабленности опустив острые плечи, и обрезанные чуть выше плеч волосы обнажали хрупко выступающие под кожей позвонки. Пряди над ними, из-за собственного веса раньше лишь слегка волнившиеся, пушисто рассыпались и кое-где – уже! – начали загибаться на концах. Интересно, как Миша с ними выглядит… Заставив себя аккуратно, без спешки достричь волосы Москвы, Петра отложила ножницы на столешницу и поспешила взглянуть. Михалина посмотрела на нее с простым, лишенным покровительственного лукавства интересом в глазах, словно спрашивая: «Ну что? Как?» и в одночасье стала больше похожа на одну из молоденьких студенток, что вот-вот приедут на фестиваль, чем на величественную хозяйку московских холмов, помнящую Киев княжеским стольным градом. - Тебе хорошо, - не сводя с нее глаз, сообщила Петра. - А голове-то как легко… - довольно улыбнулась Москва. Не удержавшись, Петра шагнула вперед и погладила ее воздушно лежащие волосы. Миша, усмехнувшись, обняла ее за талию и, словно большая кошка, прильнула головой к боку. Петра, улыбнувшись, шутливо почесала ее за ухом. Город за окном нежился в объятиях летнего солнца.