Мутные воды

…Так почему ты в этот весенний вечер, Не нанося ударов, меня убил? © Филит, «Проснись»*

      Когда лезвия утреннего солнца разрезают этот город, Чуя Накахара уже мёртв. Ни зарезан, ни застрелен, ни отравлен, ни задушен — но всё равно убит и положен в гроб из невидимых досок.       Перед этим он стоит по колено в реке, её грязных, едва ли не чёрных водах. Ему снится. Наверное, стоит выйти, — думает он, но когда решает сделать первый шаг, ничего не выходит. Ему снится… Река начитает течь быстрей, её бурный поток ускоряется-ускоряется-ускоряется, обращаясь в цунами. Ему снится? Река течёт сквозь него.       К моменту, когда Чуя просыпается, он уже мёртв.       К моменту, когда восходящее солнце без ножа препарирует этот город, река вымывает из его тела всю Порчу — до капли.

───── ◉ ─────

      Переступать порог Мафии на рассвете не страшно. В самом деле, что нового могут ему сказать?       «Может, это временно»       «Она Вам и не нужна, Чуя-сан»       «Знаете, Вы наш босс и без всяких финтифлюшек»       Акутагава, не произнося и слова, заливается воем: «Почему не я, Дазай-сан, почему не я?!» И если бы Чуя мог ещё что-то, кроме как машинально кивать, то он бы, наверное, со всей серьёзностью спросил, кто это.       Коё же, чей голос он, возможно, взялся бы услышать, не говорит ничего и скользит по нему заплывшими мутным льдом глазами. Чуя не знает, оттого ли, что сказать нечего, или, наоборот, слишком много — всё равно что ядовитого — утешающего.       …Или оттого, что сестрица уже знает, какое решение он принял.       Удушливый июнь проникает в кабинет Мори через огромные распахнутые настежь окна. В Йокогаме стоит такая жара, что он удивляется, как не наступила засуха. Лучше бы наступила — лучше бы осушила реки, и…       — Я ухожу из Мафии.       Чуя, наверное, мог бы и не говорить, не окунаться с головой в кислоту: две недели на него и так все смотрят как на ходячее распятие. И, конечно, всем ясно, кто оказался Иудой.       Но он говорит, потому что не готов это сделать так. Говорит, потому что — кто знает? — может быть Мори даст себе труд прочитать между строк.       Остановите меня       — Что ж… Уверен?       Нет       — Абсолютно.       Говорят, будто Мафия людей не отпускает: не терпит предательств и перебежчиков. Это, в общем-то, правда, он и сам таких выслеживал. Но Чуя не предаёт Мафию. Кто же виноват, что глаза у него теперь мёртвые?

───── ◉ ─────

      Говорят, после двух недель, проведённых в воде, для Осаму достают закрытый гроб. Чуя не может сказать с точностью — на похороны он так и не является. Будто его вообще ждут там увидеть…       Нет, Чуя не может сказать с точностью, но вполне способен представить, как со знакомого до малейших черт лица сползает разжиженная кожа, и труп разлагается, не спеша, подверженный неизбежному гниению; как легко лопаются, блёклые и мягкие словно каша, глазные яблоки — только тронь; как всю эту плоть брезгливо вытаскивают из реки, с облегчением заваливая белыми лилиями; как…       Насколько же это жалко — ненавидеть труп?

───── ◉ ─────

      Насколько же сильно нужно ненавидеть, чтобы поступить так?       В следующие полгода помещается никак не меньше ста лет, и этот век становится для него адской пыткой. Красные блики Порчи терзают его одним своим существованием: проскальзывают мутными тенями на коже, будят по ночам и отражаются в углах зеркал.       Казалось бы, чего проще? — не раздирать до крови кожу, не глотать в оцепенении невидимый воздух, не смотреть в зеркала. Не надеяться вернуть давно потерянное и по утрам, хватаясь за первый попавшийся, предмет не молить — пожалуйста, Боже, пожалуйста.       Но Бога нет. Бог захлебнулся мутными водами городской реки, поэтому теперь, стоит только Порче вспыхнуть немного ярче, красная рябь сменяется синей, и без следа исчезают обе.       Каждый день блёкло-синяя Исповедь уничтожает, гасит, душит Порчу и каждый день растворяется в ней, отдав себя без остатка.       Вот только когда горло перекрывает беспомощными слезами, когда лёгкие ноют от недостатка воздуха, когда голова раскалывается надвое, и тело, в противоположность ей, сжимается до одного-единственного дрожащего в пространстве сгустка материи, Чуя и сам сгорает заживо, спрашивая только: «За что?»       Не Бога, конечно, но тоже мертвеца.       «За что ты меня так ненавидел?»

───── ◉ ─────

      Дни тянутся нескончаемой чередой, сливаясь в один огромный мокрый ком. В Йокогаме, изредка прерываясь нестерпимой жарой, стоят летние дожди.       Раз, два, три…       — Хотела бы я способность… — капризно тянет очередная девчонка, подпирая рукой миниатюрную голову, увенчанную кипой жёлтых кудрей.       По телевизору в кафе снова крутят безмозглые ток-шоу с участием "одарённых". Как будто такие люди стали бы тратить время на песни-пляски…       — Да уж, неплохо было бы.       … десять, одиннадцать…       — Или ты всё-таки скрытый эспер, Сато-кун, или продал душу Дьяволу! Я тебе говорю, нормальный человек просто не может готовить такие вкусные омлеты.       — Ну что ты, — отмахивается молоденький повар, — хотя, признаю, дар бы я иметь не отказался.       … тридцать семь… тридцать девять…       — Папа-папа! Что такое «одаённый»?       — «Одарённый». Это, сынок, детская мечта твоего отца. Но ты пока не заморачивайся, такие люди — редкость.       … шестьдесят три… семьдесят…       Раздражение по отношению к людям, на которое ему пеняли годами, он встречает теперь с распростёртыми объятьями как единственное, что ни капли не изменилось. И устраивается в кафе официантом — шутка ли?       В начале июля Чуя заводит блокнот. К концу августа на полях этого блокнота красуется цифра семьдесят восемь.       «Семьдесят восемь, — думает он, — плюс-минус семь миллиардов».

───── ◉ ─────

      В середине ноября Чуя лежит на полу собственной квартиры, истекая кровью.       Несомненно, он мог бы пригнуться и, ударив в солнечное сплетение, переломать этому мерзавцу рёбра. Наверное, он даже мог бы проломить ему череп и выбросить в окно. По крайней мере, он мог не бросаться прямо под нож.       Вскоре онемение приятной волной пробегает по телу, и Чуя подумывает о том, чтобы здесь и остаться. Потому что встать, найти аптечку и перевязаться треклятыми бинтами — слишком сложно. Потому что, обмотавшись этими бинтами, выглядеть похожим на него — слишком больно. Потому что одного предательства Осаму показалось мало, и пытаться жить после второго — слишком глупо.       И Чуя смеётся несмотря на вытекающую тонкой струйкой кровь: когда-то ему казалось, они похожи. Но он ошибался. В то время как Накахара изо всех сил цеплялся за жизнь, Дазаю было плевать.       Где-то в лёгких безмолвным огнём Исповедь сжигает Порчу…       За пару секунд до того, как Чуя, зажав рану в боку, с яростью вскакивает на ноги, он решает умереть.       Потому что цепляться за жизнь ему надоело — просто слишком       Но в эти пару секунд он понимает, что Дазай, которому было плевать, думал, должно быть, точно также.

───── ◉ ─────

      Если ненависть — то, что держит его на плаву, плевать. Он будет ненавидеть так сильно, как только сможет, даже если придётся делать это ещё тридцать лет. Как там полагается? Кукла вуду, дюжина иголок, тысячи страниц, исписанных словом «умри»…       Чуя думает, что люди и вправду непроходимо глупы. Ну, или просто мазохисты, потому что когда объект ненависти умирает, становится хуже — гораздо.       В январе он находит себя пялящимся на могилу и думает, что Дазай был не таким, как люди — ни куклы, ни иголок для втыкания у него не было, да и дневник он вряд ли вёл.       — Ну и что мне теперь делать?..       Надгробная плита замалчивает ответ.       Чуя и впрямь не знает, что делать, если ненависть перегорела, как Порча.

───── ◉ ─────

      Следующим июнем красноватая рябь пропадает совсем. Не остаётся ни мелкой дрожи на кончиках пальцев, ни отблесков в уголке зеркала.       Но к этому времени Чуя перестаёт смотреть в зеркала.       Год назад он бы не подумал, что вообще будет жив.       Год назад он бы не подумал, что в этот самый момент будет сидеть на новенькой скамейке в городском парке и с упоением смотреть на звёзды. Что из ниоткуда — хотя, наверное, всё же откуда-то — появится девушка и, вежливо спросив разрешения, присядет рядом с ним. Что у этой девушки будут вьющиеся каштановые волосы, тёмные глаза и мягкая улыбка.       Год назад Чуя не подумал бы, что однажды поймёт всю иронию.       Чуя не знает, ненавидел ли его Дазай, или ему было плевать. Возможно, и то, и другое. Возможно, он был единственным, кто вообще так мог. Но теперь Чуя знает, что Дазай, меняя у смерти воздух в лёгких на воду, передал ему не способность и не проклятие. Ровно год назад Осаму Дазай пустил по его венам самую настоящую Исповедь, которая очистила его мутные воды.       …Которая исчезает вслед за огненной рябью, в момент, когда Чуя улыбается кареглазой девушке в ответ.