"Я настоящий!" Кода цветов

— Сукин ты сын! Глаза на дороге разуй! — раздался позади возглас придурка-водилы, которого я подрезал. Дальнейшую россыпь ругательств прервал рёв мотора, заведённого мною на всю катушку. Это же магистраль! Тащиться черепахой здесь?! А дядя в край отбитый! Рёв мотоцикла. Гул ветра, пробирающийся под шлем. Дорожная пыль, взлетающая под крепким колесом, и прячущееся за домишками Солнце. Вот она — моя Поверхность! Сколько бы лет не прошло, а я словно только очнулся ото сна. Затяжного и порядком надоевшего сна. Ещё бы! Мало кому довелось заново переживать девять лет! Девять лет ожидания любви, о которой никто и не узнает никогда. Я по-прежнему помню и белое платье, и огромные жёсткие сапоги, и синие глаза, отражающие озлобленное лицо. Моё лицо. Но нежные руки смогли смыть с него засохшую грязь моих эгоистичных стремлений, позволяя глазам увидеть чёртов свет наконец-то! Теперь эти воспоминания кажутся мне видением, пронёсшимся так же стремительно, как вереница частных домов на далёком холме. Сейчас моя жизнь представляет из себя обыкновенное, почти радостное и безмятежное существование. Я возвращался из автомастерской. Это стало моим ремеслом в мире людей. Возиться с моторами, чинить и совершенствовать их — в одинаковой степени задачка и для ума, и для рук. Такое мне по душе. Есть правда одна заморочка: против запашка машинного масла даже дегтярное мыло бессильно. Магистраль завершилась, рассыпаясь в дельту узких дорог, каждая из которых вела в свой район. После того как монстры поселились в этом городе, мы с Папирусом изучили практически все его окраины и вскоре поняли, что городишко-то чертовски маленький! Меня это устроило вполне, а вот авантюризм брата оказался совершенно неудовлетворён. Через неделю он вместе с рыбиной решил пуститься в кругосветку. Всего за год Папирус умудрился накопить необходимую сумму человеческих денег, чтобы отправиться в путь. А браток у меня делец! Стоит отдать ему должное, вот уже седьмой год он начальник местного управления полиции — человеческий аналог королевской гвардии Подземелья. Что же, прощай, монархия! К слову… Старина Азгор не смог адаптироваться так же быстро. Сказались возраст и нелёгкий жизненный опыт. Стоило царю горы выйти на Поверхность, немного побродить по городу, почитать газеты, и он убедился в численном превосходстве людей над нами. Азгор окончательно отказался от тех крох надежды на захват человечества, которые оставались в его душе. Да и нахер оно сдалось? Никто из монстров теперь не жаждал войны. Какой в ней толк, когда люди не видят в тебе врага. Ещё одно достоинство массовой метаморфозы. Все избежали ненужного кровопролития. Куда не глянешь, одни плюсы, хах! И почему всё-всё не может быть хорошо?.. Прежде чем доехать до дома, мне нужно было кое-чего прикупить. Я уже заприметил небольшое светлое здание с горящей вывеской. Тамошние девочки слышат мой мотоцикл за версту. Хорошие крошки… Приветливые, белозубые и сложены крепко. Но самое главное, что здоровые. Это самое главное. — О! Вы снова к нам! — Одна из работниц, на бейдже которой было изящно выведено «Эмма», встала у стеклянных дверей, кажется, ещё до того, как они раздвинулись передо мной. — Ахах, несомненно к вам! — Я не мог не улыбаться этим гостеприимным девушкам. — Куда уж я без вас, хозяюшки? Из-под прилавка показалась хорошенькая кудрявая головка второй работницы — мулатки Ребекки. Она радостно подняла брови и, посмеиваясь, проговорила: — Ни за что не поверите, но мы теперь ждём визга тормозящих колёс вашего скутера каждый месяц. — Почти как зарплату! — подхватила Эмма, следуя за мной по залу. — Хах, отрадно быть желанным гостем! Но это мотоцикл, а не скутер. Держа под рукой шлем, я подошёл к кассе и, опершись локтем о прилавок, многозначительно подыграл бровями смуглой девушке, вызывая у той лёгкий переливчатый смех. — Ни один чёртов скутер не набирает такую скорость, на какой гонит моя крошка! — с гордостью отметил я. Бекки вновь смущённо рассмеялась: — Я не очень хорошо разбираюсь в машинах. А на мотоциклах или скутерах никогда не приходилось кататься. — Мулаточка постоянно переглядываясь со своей подружкой. Та энергично добавила: — Ой, и я! И как это, должно быть, захватывает… Обе задумчиво поглядели в потолок с мечтательными и очаровательными улыбками на лице. Намёк понят. — Что же, это можно исправить! — Поставив шлем на прилавок, я сложил на нём руки и прокашлялся в кулак, подождав, когда девочки снова обменяются игривыми взглядами и смешками. — Как-нибудь, — добавил я. — А пока… Наступила короткая пауза, хотя я не намеревался её делать. Просто внутри будто отпала крошка от сердца. Нет, оно ещё крепкое, но что-то иногда с него да сыпется. Против моей воли. Бывает такое. — Вам всё как обычно? — вежливо уточнила Эмма, всё так же лучезарно улыбаясь. Я не преминул ответить ей тем же. — Как обычно, хозяюшки. Как обычно… И девочки захлопотали. От одного белого ящика с замком к другому такому же ящику они перебегали и собирали в сложенные руки небольшие коробочки. Почему-то я почувствовал себя неловко от их суеты. Заигрывания заигрываниями, но я был несерьёзен. А девчушки каждый раз так стараются, чтобы понравиться мне… — Исправные вы работницы! Надеюсь, вам хорошо платят, — похвалил я. Эмма и Бекки вновь переглянулись и пожали плечами, сдержанно улыбаясь. — Как тут не быть хорошей работницей, когда покупатель столь общительный? Обычно все куда печальнее, — лишь сказала Бекки, узким пальчиком водя по экрану кассового монитора. И вот её лицо обрело сосредоточенное выражение, а голос стал машинным, отчитывая иностранные, сложные слова. Ненавистные слова.  — Панкреатин. Тригрим. Сорбилакт. Фильтрум. Леспефрил. Аминостерил. Теофиллин. Одноразовые шприцы, тридцать штук. Это всё? — Бекки подняла голову и вновь посмотрела на меня со свойственным ей дружелюбием. Всё. Непременно всё! Ведь этот чёртов список не вырастет! По крайней мере, не растёт уже год. Хорошо. Уже хорошо! — Ишь ты, всё запомнила! — Я еле сдержался, чтобы не потрепать Бекки волосы, но вовремя осёкся. — Как же не запомнить постоянного покупателя? — заметила Эмма, укладывая лекарства в пакет, пока кассовый аппарат печатал чек. Я приложил банковскую карточку к считывающему устройству и расплатился. Понадобилось не меньше месяца, чтобы разобраться во всех финансовых манипуляциях человечества. Счета, карты, банки, приложения… Чего только не выдумали люди, чтобы было как можно удобнее копить, хранить, а главное — тратить! Вот бы и общая совесть была под такой же защитой, как эти дурацкие деньги. Хотя не мне говорить о совести. Но в Подземелье со всем было гораздо проще. Бекки оторвала чек и передала его мне. Обычно я сразу комкаю и кидаю дурацкую бумажку в урну, чтобы Фриск не увидела цену за поддержку её здоровья. Однако в этот раз взгляд мой невзначай упал на графу «ИТОГО». И я увидел число куда меньше обычного. — Милые, вы не обсчитались? — Я в замешательстве протянул Бекки чек, но оба аптекаря, прикрыв глаза, покачали головой. — Нет-нет. — Эмма отвела мою руку и мягко пояснила: — Это… как постоянному клиенту. — И весёлому, — подмигнула мне Бекки, чуть наклонившись. — Будьте здоровы! «Будьте здоровы» — два простых слова, но как много они теперь значат для моей небольшой семьи… Фриск оказалась в плену хронической интоксикации, поскольку проклятые цветы, которые успели вырасти на ней до нашей встречи, медленно, но верно травили её организм. Пять лет ни одного симптома! Но лишь минул шестой год с тех пор, как все вышли и устроились на Поверхности… Шесть лет спокойной жизни, моего опекунства над ней… Едва Фриск исполнилось двадцать один, как её сопротивляемость токсинам начала сдавать позиции. От постоянного поступления растительного яда в тело почки чуть было не отказали ей. Как хорошо, что в тот день я вернулся с работы раньше! Я обнаружил её в прихожей без сознания, позеленевшую и распухшую. И мне показалось, что и внутри меня вздулось что-то ядовитое, полное смрадного ужаса, готовое вот-вот лопнуть ко всем чертям! Схватив Фриск, я опрометью бросился на улицу. Телепортироваться вдвоём в больницу, когда я находился на грани паники и плохо контролировал общее расщепление, было равносильно смерти. Я заводил мотоцикл, одновременно натягивая шлем на поникшую голову девчонки. На свою безопасность и на копов мне было плевать с высокой колокольни. Так я и газанул в ближайшую больницу. Авторегулировщик всё же уцепил номер мотоцикла, и потом меня чуть было не лишили прав, однако, благодаря Папсу, я обошёлся штрафом. Оказавшись на месте и бросив мотоцикл чуть ли не на полном ходу, я ворвался в больничный холл, держа на руках Фриск. Почти не помню, как передал её врачам и как бежал за носилками, но до сих пор ощущаю ледяную ручку в ладони и как сейчас слепну от яркого света лампочки над дверями в реанимацию. Фриск по-прежнему была в шлеме. — Нет… Нет… Я не могу её снова потерять! — бесновался я, пытаясь ворваться в это ослепительно белое помещение. Мне казалось, что ей светит сама Смерть. — Мы позаботимся о девочке. — говорили мне. — Подождите в коридоре. В тот вечер меня трясло, как проклятого. Я забыл позвонить брату. По возвращении домой Папирус застал входную дверь распахнутой настежь. Почувствовав неладное, он набрал мне сам. Я не сразу услышал звонок, только через несколько секунд приложил телефон к уху и на автомате зачитал адрес больницы. А потом я выронил его из дрожащих пальцев и согнулся пополам, слепо уставившись на каменную плитку. А очнулся от прикосновения к плечу. Это был брат. — ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? — Он наклонился ко мне и сжал пальцы сильнее. Это сжатие окончательно вернуло меня в реальность. В тот же момент двери ослепляющего помещения распахнулись, и оттуда вышел высокий человек в голубом. Я подскочил и подбежал к нему, продолжая бешено всматриваться в белизну реанимационной палаты за его плечом. —  Её жизнь вне опасности, — ответил доктор спокойно. — Теперь всё в порядке. Волна облегчения, захлестнувшая меня в тот момент, была настолько жаркой, что я тут же почувствовал сильную жажду. Она сбила меня с ног, и вместе с тем придала сил, чтобы я всё же смог устоять. — Присядьте и выпейте воды. — Доктор подошёл к кулеру, и ловко перехватил пластмассовый стаканчик, пока Папирус, придерживая меня за плечи, повёл к скамье. — Вы сейчас выглядите хуже, чем девочка. Я стёр испарину со лба. Приняв стаканчик, я вылил его содержимое себе на бошку и только потом выдохнул. Слишком, блядь, ярко перед глазами стояла картина бездыханного тела в снегу! Слишком! — Ещё! — Я резко всучил стаканчик в руки брата. Тот, несмотря на мой грубый тон, ни слова не сказал и вернулся к кулеру с водой. Немного подождав, когда я успокоюсь и напьюсь, доктор продолжил разговор и спросил о «наростах» на лице и шее Фриск. Его коллеги очень удивились, когда сняли шлем с её головы. Я должен был догадаться, что это произойдёт, но, поглощённый ужасом, совершенно не подумал о том, как отвечать на этот вопрос. Положение спас Папирус. Твёрдым голосом он объяснил, что эти цветы растут на Фриск уже шесть лет, их происхождение неизвестно, а удаление — невозможно. — Почему невозможно? — уточнил человек. — Они будто проросли сквозь неё, глубоко внутрь. Если тянуть, это причиняет ей боль, — подал я голос, растерянно глядя на собственные руки, словно бы этими самыми пальцами пытался выдернуть чёртовы лютики из её темени. Когда Фриск училась в школе, она очень хотела избавиться от цветов. Чёлка, закрывающая половину лица, и постоянное ношение шарфа вызывали у учителей возмущение, а у одноклассников — недоумение. Ворвавшись в ванну, я остановил её тогда. Фриск пинцетом тянула за тонкий стебель. Как она кричала, бедная моя голубушка. Врач задумчиво потёр подбородок и некоторое время помолчал. Я начал терять терпение. Мне нужно видеть Фриск. — Теперь-то я могу попасть к ней?! Доктор с сочувствием посмотрел на меня, но тон держал строгий. — В реанимационную вам нельзя. Сначала мы переведём её в палату. Это недолго. Кем вы приходитесь больной? Я переглянулся с Папирусом, вновь не зная, что отвечать. Кем я приходился… Опекун? Я официально являлся им. Но Фриск уже взрослая. Да, я испытывал к ней чувства, однако ничего кроме привязанности и нежной, почти родственной дружбы между нами не было. Я не раскрывался ей. Не видел в этом необходимости… Не верите? Ладно. Я не мог! Ну, как же… Я ведь взял над ней шефство не для того, чтобы вырастить себе… Чёртовы слова! Не для этого, короче! Не для того я заботился о Фриск, чтобы в день её совершеннолетия сказать: «Хах, я три ебучих года был тебе как папка, как старший брат, как ещё какой-то хер, но вот ты выросла. Ну-ка, ложись в мою постель, голубушка. Я теперь твой муж. Мы обязаны быть вместе». Нет! Я похож на последнего ублюдка? Я… Я просто любил её. Как-то было достаточно всего, что есть… Достаточно нашей жизни. Того, как сахарок однажды приложилась к моим ладоням, пахнущим машинным маслом, и сказала, что это отличительная метка, по которой она узнает меня, даже если ослепнет. Или как я мялся на пороге её комнаты, точно неуклюжий дуралей, чтобы узнать о её делах, хотя и знал, что ничего радикального не случилось. Фриск учится заочно. Помещения обустраивает, макеты интерьеров оформляет на компьютере или как-то так… Она избегает прямых встреч с людьми. Девчушка отрывалась от монитора и говорила, улыбаясь: — Ну что ты, Санс, заходи! — Не, я в гараж собирался. — Я почёсывал затылок и активно жестикулировал, указывая в сторону. — К тебе так… Заглянуть. Просто не виделись с утра. — Конечно! — Фриск рассмеялась. — Ты же совсем недавно вернулся с работы. — Хах! Ну да… Но поужинали мы все вместе. Чёрт, и как я в кровь себе затылок не расчесал? — Вкусно было, сахарок. Чертовски… Я рад, что всё хорошо у тебя. Я пойду. Пойду. И я потянул за ручку, чтобы закрыть дверь в её комнату или… закрыть, чтобы обезопасить от себя самого. Однако Фриск подскочила и подбежала ко мне с вопросом: — Хочешь, я сделаю тебе сэндвичи? Я любил. Я боялся любить несдержанно и потому любил осторожно. Но вы же знаете меня, хах! Сдержанный старина Фэлл? Кто поверит в этот анекдот?! Я старался любить правильно. Дозировать. Но как же меня тешило её внимание! Оно колокольчиками звенело в моём сознании и в теле, пробуждая усыплённого зверя, которого приласкала прошлая Фриск. Я обрёл былую уверенность и выпрямился. — От этого не откажусь! Девчушка наклонила головку, и стебли на её лице покачнулись вместе с цветками. Хотя они и не звенят, но я снова будто услышал яркий перелив золотых бубенчиков. Она легко рассмеялась, а затем вышла из комнаты и направилась на кухню. — Так и знала, что ты не наелся! Хорошо, тогда скоро приду к тебе и Кейси. На неё тоже сделаю. «Кейси» я называю свой мотоцикл. Сахарок очень мило шутила на этот счёт. Так кем же я приходился ей?.. — МЫ ДРУЗЬЯ. — Брат снова спас меня от неудобного вопроса. Однако доктор оказался не пальцем деланный. Он многозначительно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Затем этот человек, спасший мою Фриск, человек, имя которого я даже не удосужился спросить, развернулся к реанимационной и на ходу добавил:  — Накиньте халаты и наденьте бахилы.

***

Страшная зелень отступила с её лица. Осталась только мраморная бледность, отражавшая голубые стены палаты. Почему тут всё такое чертовски голубое? Стены, занавески, простыни, халаты! Неужели и у ворот Рая от нас тоже потребуют надеть бахилы? Такие же голубые. Но нет, моя милая сахарок, мы нескоро узнаем об этом. Ох как нескоро. Ты обязательно выкарабкаешься, потому что я собственными пальцами чувствую пульс на твоём запястье. А если он вдруг заглохнет, я вобью его в тебя сам! Своим пульсом! У тебя нет выбора, Фриск. Ты будешь жить. Игла, которую воткнули в твою голубую вену, вкачает раствор, и ты проснёшься. Я хочу увидеть, как краснеют твои щёки. В палату вернулся доктор, придерживая под мышкой папку с бумагами. Приговор. — Острая почечная недостаточность вследствие продолжительной интоксикации организма. Не нужно быть семи пядей по лбу, чтобы связать отравление Фриск с идиотскими цветами. Чёрт, а я раньше шутил над этим. Называл её и клумбой, и грядкой, а по утрам вместо «Ты умылась?» спрашивал: «Цветочки полила?» Сорняк. Раз растёшь на ней, то хотя бы не убивай. Изорвать бы тебя с корнем да перетереть в кашу! Но вердикт доктора оказался неокончательным. Вот он выудил из папки чёрные полупрозрачные листы, на котором светло-серыми пятнами вырисовывалась вся, так сказать, подноготная Фриск. Врач представил рентген, подняв напротив окна, и я увидел множество тончайших чернявых змей, что сетями пронизывали ВСЁ нутро Фриск! Шариковой ручкой доктор указывал на эти реки, испещрявшие карту организма девчушки, и что-то говорил. Папирус внимательно слушал его, а мне было достаточно просто смотреть на снимок подкожных стеблей. Извилистой лозой они проходили по лёгким к трахее, опутали желудок, наверняка и кости украсили. Что за безумный плющ хозяйничает в ней… — Первый раз с таким сталкиваюсь. — с видимым недоумением заключил человек. — Абсолютно новый вид паразитирования на организме, пока что неизвестный науке. Да. Не сорняк. Паразит. — Судя по рентгену, стебли проросли в жизненно важные органы. — Человек отвернулся от снимка и серьёзно посмотрел на меня. — Если удалять — носитель погибнет. …погибнет…погибнет…погибнет… Погибнет?! Нет!!! Не позволю! Умереть сейчас? Да она и пожить не успела! Я не успел пожить с ней… Я не сделал её достаточно счастливой! — САНС! Секунда — и я понял, что крепко держу бедного доктора за ворот рубашки и тяжело дышу прямо в его очки. Стоит отдать этому человеку должное: он сохранял абсолютное спокойствие. Однако смотрел на меня с осуждением. Почувствовав укол стыда, я отпустил его и сделал шаг назад. — Виноват… — выдохнул я, отводя глаза на бессознательное лицо Фриск. Не хочу смотреть на человека, который вытащил её с того света, а теперь держит в руках снимок больного тела — напоминание о том, что самое страшное далеко не позади. — Значит… Их никак нельзя удалить… — Я пристально смотрел на цветы, прорастающие из виска девчушки, точно надеясь выжечь их взглядом. — Они постоянно будут выделять яд прямо в неё? Медленно убивая? Мне казалось, что я думаю это, а не произношу вслух. Грани беспамятства могли выдавить глаза изнутри. Я как будто ВЕСЬ упал. И душа моя упала туда, куда солнечный свет не проникает! Туда, где эти паразиты вырасти не смогут! Они только звенеть в моём сердце будут, покачиваясь на личике Фриск. А её улыбку я уж никак отогнать не смогу! И не хочу. Не хочу! Папирус снова положил руку на моё плечо. — БРАТ, ОНА ЖИВЁТ СЕЙЧАС. Доктор встал у койки и завёл руки за спиной. — Удаление паразита невозможно, но девочка прожила с ними шесть лет, а значит, токсин, который выделяется в неё, не обладает настолько сильными свойствами. — И что? — прохрипел я, не смея оторвать взгляд от милого и белого лица. — В наших силах разработать антидот. Я поднял голову и увидел, что этот человек мягко улыбается нам. — Да, это вполне реально. — Доктор принялся равномерно шагать по палате, рассуждая: — Получив результаты анализов, мы сможем определить тип яда, а там и инъекцию осмыслим. В ближайшее время постараемся. Зависима будет, конечно. Как от инсулина при диабете. — Он остановился, а его голос стал звучать ещё твёрже. — У девочки лёгочная недостаточность развивается. Придётся использовать ингаляторы. Много чего будет нельзя, а образ жизни придётся поменять. И внимательно следить за её состоянием. — ОНА БУДЕТ ЖИТЬ? — Папирус говорил так же твёрдо. Впрочем, это был его обычный тон. Доктор некоторое время смотрел на Фриск. Или на то, как смотрел на неё я… Этот человек хотел быть честен с родственниками и друзьями пациентов, поэтому я уважал его за те слова, которые он произнёс: — Будет. Но такие осложнения не могут гарантировать долгую жизнь. — Сколько? — резко спросил я, и доктор неожиданно замялся: — Я не могу давать подобные прогнозы. — Сколько. Она. Будет. Жить. Человек выдохнул. Сейчас мне ужасно неудобно перед ним. В конце концов, он действительно разработал антидот, уделил немало сил и времени на выдвижение недуга моей милой сахарок в научные круги. Но тогда я вёл себя по-мудацки, хотя и не без причины. — Сколько ей полных лет? — спросил он, снимая очки. — Двадцать один. Мы с братом выжидающе смотрели, как доктор чистит линзы о ткань халата на груди. Когда очки снова оказались на его переносице, врач негромко произнёс: — При соблюдении всех рекомендаций в лучшем случае двадцать лет. Немного подумав, он добавил: — Будем работать на лучший случай. Двадцать лет… Уже сейчас Фриск, возможно, прожила половину своей жизни. Ничтожно малую по моим меркам. А для неё это целая половина! Что эти двадцать лет?! Я сделаю всё, чтобы наполнить этот промежуток. До самых краёв наполнить! Ох, чёрт… Как же мало это для меня. Всего мало! Готов спорить, что и целого века будет мало. Нужно спешить. Лишь бы очнулась поскорее. Наверное, с той секунды я и пристрастился к скорости. Стал гнать, как бешеный. Страх пустил во мне такую запутанную корневую систему, что, обрети он физическую форму, моё нутро стало бы совсем как у сахарок. У изголовья больничной койки мы с братом пробыли до глубоко вечера, пока в палату не вошла медсестра и не принялась гнать нас взашей. Не положено посетителям на ночь оставаться в больнице, непорядок. — Я уйду только с ней, — грубо отрезал я, уставившись на тучную женщину в свободной медсёстринской форме. Недовольная и уставшая после долгой смены, она устремилась прямо ко мне, вот-вот грозясь схватить за шиворот и выставить вон. Но Папирус преградил ей путь и спокойно произнёс: — ИЗВИНИТЕ МОЕГО БРАТА, ПЕРЕВОЛНОВАЛСЯ. — Он обернулся ко мне. — УХОДИМ, САНС. Его отступление не только удивило меня, но и взбесило до самых костей. Предпочёл подчиниться на территории медиков?! Военная привычка… Такая гадкая сейчас. — Я никуда не пойду. Я был намерен провести возле койки Фриск и ночь, и следующий день. Столько, сколько понадобится. Пока она не очнётся. Пока она не откроет глаза и не скажет, что чувствует себя лучше. Но даже её словам я не поверю! А они пытаются меня загнать домой! Нет! Я отказываюсь возвращаться туда, где нет моей голубушки. Прошлого опыта хватило сполна! Но тут Папирус склонился к моему уху, раздражённо прошептав: — УЙДИ ДЛЯ ВИДУ, ПОТОМ ТЕЛЕПОРТИРУЕШЬСЯ ОБРАТНО. Да уж, сообразительность братишки, как всегда, была выше моей. Под прицелом укоризненного взгляда медсестры мы поспешили покинуть палату и здание больницы. Снаружи стало совсем темно. У самого входа валялся запыленный мотоцикл. Он выглядел настолько жалко, что за всё время, которое я провёл в больнице, никто и не захотел его угнать. А я ведь даже ключ зажигания оставил, балбес… Хотя в тот момент совершенно не до этого было. — Отвезёшь? — спросил я Папса, указав на байк, но брат покачал головой. — Я САМ НА МАШИНЕ. — В его голосе сквозило недовольство. — А НА НОМЕР ТВОЕГО МОТОЦИКЛА УЖЕ ПОСТУПИЛА ИНФОРМАЦИЯ О ПРЕВЫШЕНИИ СКОРОСТИ. ПОКА Я НЕ УЛАЖУ ВСЁ В ДЕПАРТАМЕНТЕ, ЛУЧШЕ ЗА НЕГО НИКОМУ НЕ САДИТЬСЯ. СПРЯЧЬ ГДЕ-НИБУДЬ В КУСТАХ. Папирус снова был прав. И снова я принёс ему проблемы. Подняв пострадавший байк, я проследовал за братом до высоких железных ворот, неловко задев шлагбаум. Охранник косо посмотрел на меня из окна будки и выругался. Я даже не помнил, как миновал этот шлагбаум, когда примчался сюда с Фриск. Остановившись у машины, Папирус на прощание подал мне руку. — ДЕРЖИ МЕНЯ В КУРСЕ. — Хорошо. — Я напряжённо пожал его ладонь, а затем покатил мотоцикл в сторону густых зарослей сирени, что росли через дорогу. Мне было не по себе при мысли, что Фриск лежит сейчас в чужой постели, среди чужих стен. Под кожу ей введён чужеродный и чертовски острый предмет, который пытается нейтрализовать действие чужеродного и чертовски губительного вещества — яда, выделяемого паразитом… Тоже чужим. Это борьба не на жизнь и даже не на смерть, а на баланс. И нам придётся жить, постоянно сражаясь за этот баланс. Машина Папируса уже вовсю мчалась домой, когда я раздвинул перед собой ветви и снова оказался на дороге. Мотоцикл укрыт, а ключ зажигания на этот раз лежит в моём кармане. Оставалось сосредоточиться и переместиться обратно к милой сахарок. Ничего не изменилось в её покое. Абсолютно непроницаемое лицо. А я-то надеялся хоть на какие-то сдвиги в состоянии Фриск, но прошло слишком мало времени. Мне казалось, что я отсутствовал куда дольше, чем двадцать минут. Я присел у кровати, спрятав её ручку в своих ладонях как в ракушку. Будто её сердце билось в этой ручке, а не в груди. И я стал смотреть, и я стал ждать. В тишине ночной палаты я выслушивал слабое дыхание, прерывающееся на хриплое сопение. Прежде я не заставал сахарок спящей. Давно она так сопит? Цветы уже мешали дышать. Я негромко позвал её по имени. Но она не ответила. Тогда я решил, что буду звать с перерывами в час. Не знаю, что бы это дало. Меня успокаивало само обращение. Произносить эти, ставшие обыденными слова, которыми я звал её из другого конца дома, или даже находясь совсем рядом: Фриск, сахарок, голубушка… Фриск, моя милая Фриск. Проснись. Я тёр лицо, чтобы не уснуть, сжимал переносицу, чтобы не болела голова, и почти не моргал, чтобы не упустить ни одного движения её век. Но усталость брала своё. Я клевал носом, беззащитный перед своей физиологией. Но Фриск ещё более беззащитная. Как я могу?.. Проснись. Лёгкое дуновение в глаза — я чувствую необыкновенную свежесть и слышу слова, произнесённые с медовой улыбкой: — Здравствуй, Фэлл! Этот голос. Этот запах. Она снова касается моих щёк. Я не могу видеть: веки, словно зашитые, никак не открываются! Или я — не хозяин в своём теле?! Жуть какая. Она касается моей головы, проводит по ней и целует лоб, утешая. — Не теряй надежды. Я и сказать ничего не смог! Я бы… Да я! Я бы кричал о том, как люблю её! Как дорога мне память о ней! Как мне нужно наше будущее! Как я хочу его осуществить! Но я не только слеп! Безъязыкий! Лишь уши, нос да кожа остались. И пальцы. В них что-то затрепыхалось. Пичуга? Нет, не свищит. Но это явно что-то живое. Тёплое. Фриск это вложила. А затем оно схватилось за мою руку. Я наконец открыл глаза — Чёрт возьми, всё-таки уснул, — озлобленно пробормотал я, осознав, что по-прежнему нахожусь в тёмной палате и сжимаю ручку Фриск. И она сжимает мою. Секундная аритмия. Сердце сбилось. Дыхание перехватило. Я перевёл взгляд на её лицо. Брови нахмурились, рот сжался. Она просыпается! Я напрягся до боли в груди и склонился над лицом, к которому почти что вернулся прежний цвет. Случайно вдохнув аромат ядовитых цветов, я с ненавистью посмотрел на них, хоть и пахли паразиты хорошо. Своим ароматом они обязаны Фриск. Она тихонько замычала и раскрыла один глаз, в котором скопилось так много влаги, что по щеке девчушки тут же скатилась крупная слеза, задержавшись на одном из цветочных стеблей. — Санс? — хрипло прошептала она и улыбнулась. Я лишь рвано выдохнул и сжал ладони на её щеках. Я был так счастлив, так безумно рад в этот момент! Жива! Непременно жива! Моя милая Фриск снова смотрит на меня, снова меня видит. А я вижу, как она смотрит! Вижу её ласковый взгляд. Жива, а значит я не убит! Дай мне своё лицо. Как бы я был рад вырвать эти цветы с корнем! Но они, проклятые, сильнее меня! Они даже сильнее тебя! Но уж никак точно не сильнее моей жажды! Я утащу тебя в жизнь! Я и сам не заметил, как стал целовать её. Я целовал щёки, лоб и веки, пока Фриск тихо выдыхала. Она была слишком слаба для смеха. Я даже цветы целовал. Осторожно, но так быстро, точно боялся опоздать и на эти поцелуи. В порыве нежности я не смог обойти стороной и уголок её блаженной улыбки. — Санс… Я на секунду остановился, быстро посмотрел в полуприкрытые синие глаза и поцеловал свою Фриск полно. Руками поддерживая ещё обессиленную шею и затылок, большими пальцами проводя вдоль потеплевшего подбородка, я целовал её, ни о чём не думая. А когда отстранился… Я смотрел на неё, слабую, дрожащую, и сам вдруг задрожал. Что же я, дурень, натворил?! Какого… Как я позволил себе это?! Я всё ещё держал в руках её голову и видел замешательство в помутневших глазах. Но вот Фриск снова их закрыла и откинулась на подушку, тут же провалившись в болезненную дрёму. А я отпустил её лицо, не веря в то, что сделал, и отодвинул стул от кровати. «Несдержанный козёл…» — цедил я про себя и молился, чтобы сахарок забыла этот эпизод или приняла его за сон. Но нет, она всё запомнила. И это меня спасло.

***

— Мужчина! Проснитесь! Я чуть не свалился со стула, пока кто-то расталкивал мою тушу и возмущался в самое ухо: — Вы откуда здесь?! Осоловевший от сна, я ляпнул первое, что в голову пришло: — Не ори. И так почти не спал. Обескураженная работница на секунду замолчала. — Вы тут, что? Всю ночь? Я поднял глаза и, жмурясь от яркого утреннего света, заливавшего палату, поглядел на сестричку. Это оказалась молодая девушка в розовой форме, ну очень милая на вид. Всё ещё не соображая, я выдал с сонной ухмылкой: — А вы хотите прилечь со мной? Девушка оторопела и выпрямилась, собираясь сказать что-то, но я отвлёкся, когда рукав куртки потянуло в сторону кровати. — Санс… — Фриск с улыбчивым укором глядела из-под складок одеяла, цепляясь пальцами за мой рукав, и хрипло проговорила: — И не стыдно тебе с другими девушками заигрывать? Я совершенно не помню, как оказался выставлен из больницы вон. Было глупо надеяться, что мне позволят остаться после незаконного проникновения к пациентке и «домогательства» до медицинского работника. Но то, как весело поблёскивали глаза Фриск, пока меня, сонного, неуклюжего и матерящегося, выталкивали в дверной проём, дало понять — ей уже лучше. Когда ей разрешили короткие прогулки на территории больницы, сопровождая её, я понял, что наши разговоры стали какими-то другими. Тихими, что ли… Несмотря на неважное самочувствие, моя голубушка всё время держала кроткую улыбку и часто прикрывала глаза, будто отрешаясь от мира, чтобы послушать внутренний голос. Затем она поднимала голову и хитро, подолгу глядела на меня, пока я катил её коляску. — Сахарок? — Я не понимал, что она хочет, и чувствовал себя неловко. Она жмурилась и с улыбкой качала головой, отворачиваясь и погружаясь в свою загадочность. «Неужели помнит?» — спрашивал я себя и как придурок краснел от этих мыслей. Фриск выписали, но пока она не могла ходить, мы пользовались инвалидным креслом и подолгу гуляли вдоль парка возле дома. Я вёз девчушку и смотрел на её тень, падающую на светлокаменную дорожку, не зная, что и говорить. В том, что она всё помнит, я уже не сомневался. Это молчание становилось для меня всё более неловким. Как себя вести? Я даже в лицо не мог ей смотреть, когда помогал обуться или когда с кровати брал её на руки. Какие тут разговоры?.. Вечерний ветер легко дул в лицо. Я шёл, слушая шуршание колёс каталки, и смотрел в закатное небо. Красиво было, чёрт, хорошо! Но чувство неудобства перед девчушкой всё равно витало где-то в мыслях. Вдруг пальцы на ручке коляски накрыла её ладонь. Я остановился и ощущал только, как осторожно Фриск проводит по моим костяшкам. — Санс? — не поворачивая головы спросила она. — Почему ты больше меня не целуешь? Вот это я оторопел! В один момент передо мной пронеслось ВСЁ… И выветрило мысли ко всем чертям! Несколько секунд я смотрел в одну точку, глотая воздух, а очнувшись, наскоро докатил и остановил Фриск напротив скамьи, на которую плюхнулся сам. — Голубушка. — Я наклонился, сцепил руки в замок и замолчал, боясь сказать глупость. Но собственные опасения меня не спасли. — Фриск, я не хотел… Улыбка тут же исчезла с милого лица. Девчушка огорчённо пролепетала: — Как, не хочешь? Я так плохо целуюсь? Мне показалось, что эти вопросы мне снятся, или привиделись, или я начал сходить с ума! Я не успевал думать! — Нет-нет, ты что?! Хочу! Хорошо ты целуешься! То есть, ты тогда сразу же отключилась! Но ты была слаба и… Я потерял контроль над собой. Осознав, что наговорил, я заткнулся и принялся энергично потирать собственный лоб. «Кто ж тебя за язык-то тянул, балбес?» — Так если хочешь, почему не целуешь? Я поднял взгляд и увидел, что Фриск смотрит на меня с искренним удивлением и даже грустью. Моё неспокойное сердце забилось ещё быстрее, когда я спросил: — А ты хочешь, что ли?! — Если бы не хотела — не заговорила бы об этом. — Девчушка глядела на меня уже хмуро, из-под цветов щуря синий глазок. Я не знал, что сказать. Глупо всё как-то вышло. Не так, как мне представлялось. Да-да, я представлял! Как последний мечтатель я прогонял наш разговор о моих чувствах! И не так всё было. Хотя и в моих мыслях не особо остроумные диалоги. Но милое лицо снова озарила тёплая улыбка. Сахарок протянула руки; держась за мои ладони, она оттолкнулась и поднялась с коляски. — Фриск! — Испугавшись, что девчушка сейчас свалится, я подскочил и, схватив её, крепко обнял. Я чувствовал, как сильно она нуждается во мне. — Не волнуйся. Я не упаду с тобой. — Фриск мягко отстранилась. — Просто сядь и не отпускай мои руки. Она говорила так ласково и так нежно улыбалась, что я затих и очень аккуратно, не теряя с ней зрительного контакта, опустился на скамью. Я крепко держал её под локти, дрожавшие от усилия, которые Фриск прилагала. На таких же дрожащих ногах сахарок пыталась встать в полный рост. По её лбу (да и по моему тоже) пробежало несколько капель пота, пока она, сжимая зубы и опираясь на мои ладони, выпрямляла затёкшее колено. — Вот… Хах, смотри. — Девчушка тяжело дышала, но выглядела довольной. — Получается! — Не напрягай себя. Ты только оправилась, — напряжённо предупредил я, на что моя голубушка тряхнула головой, прогоняя все возражения: — Я хочу сделать один шажок к тебе. Она так сказала это «к тебе»… Я попросту не смог её остановить и, продолжая держать руки, служа опорой, с замиранием в душе ждал, когда её нога окажется между моих ступней. Когда Фриск сделает этот шажок. И она сделала. Шаг в мои объятия. И, звонко смеясь, наклонилась к моему лицу. Перед тем как сахарок поцеловала меня, я увидел синее небо в жёлтых цветах и понял, что в этот раз моя чёртова несдержанность — мой талисман. С того момента я целовал Фриск как можно чаще. Очень много. Дохера! Я перецеловал её везде, где только смог. Как только смог! Вкладывая в это все свои чувства. Боль ожидания. Радость ожидания. Тоску и надежду, с которой жил столько лет — я ВСЁ в это вкладывал! Я целовал, целую и буду целовать Фриск до предела! Того самого поцелуя, который оставлю на неподвижных губах перед тем, как их закроет тень гробового ящика.

***

Так и прошли эти шесть лет после обострения болезни. Но сахарок молодец — держится. Режим соблюдает строго, не теряет бодрости. Свой упадок я скрываю с титаническим трудом, но скрываю. Аптека осталась далеко позади. На руле мотоцикла от встречного ветра пузырился пакет с лекарствами. Нужно было сложить это в багаж, но средства для сохранения жизни Фриск в руке ощущать спокойнее. Интересно, что она делает? Загнав байк в гараж, я поднялся по лестнице к входной двери, открыл её и наконец переступил порог родного дома. Приятно и ненавязчиво зазвенела входная подвеска со стеклянными дельфинами. Фриск нравятся звонкие вещицы. Пахло тушёными овощами и бульоном. Готовит, значит. Значит, не в постели. Хорошо. Очень хорошо… — Санс? — воодушевлённо раздалось из-за кухонной арки. — Он самый, сахарок! — откликнулся я, разуваясь и с наслаждением освобождаясь от плотной мотоциклетной защиты. «Фух, надо бы и помыться» Но бросив взгляд на комод, я в досаде сжал зубы. Опять Фриск без трости передвигается… Вот девчушка вышла в коридор, переступая медленно, припадая, отчего стебли на лице ритмично качались, будто смеясь над нами. Сахарок смотрела на меня с искренней радостью. Бледная, измученная, протянула руки, и я прижал её к себе, недовольно замечая: — Зачем ты оставила трость? Она ничего не сказала, а только вжалась лицом мне в грудь, издав короткий и игривый смешок. — Ясно, — Я приложился губами к её лбу, не только поцеловав, но и смерив температуру. Всё было в порядке. Смягчив интонацию, я спросил: — Как себя чувствуешь? — На все сто! — Фриск подняла гордые глаза и добавила: — Результаты пришли! Я неосознанно насторожился, а сахарок, тут же почувствовав моё волнение, замялась. — И как оно? — осторожно бросил я. — Я ещё не смотрела. Хотела тебя дождаться. Вот же терпеливая жёнушка… Ладно. Раз хотела со мной, так со мной. Устроившись в гостиной на диване у меня под плечом, Фриск достала из кармана фартучка небольшой конверт. — Разверни ты. У тебя рука счастливая. — Она передала его мне и в ожидании сложила ладони у груди. Я знал, каким бы результат ни был, решение останется за нами. Беременность, если она случится у Фриск, грозит ей сильнейшими осложнениями и сокращением жизни. Возможно, что и ребёнок умрёт в её утробе раньше, чем появится на свет. Мы много спорили и ссорились на этот счёт. — Ты в своём уме?! Ты представляешь, какая это нагрузка на тебя, постоянно больную! Тебя тошнит и без беременности, мало в жизни токсикоза?! — Услышав её предложение завести ребёнка я впал в такое исступление, что не следил за громкостью голоса. Фриск, казалось, ничему не смущалась, только брови хмурила. Но так только казалось. — Вот именно! Я привыкшая, а значит легче перенесу первый триместр! — Ни за что! — отрезал я, всплеснув руками перед её лицом. — Так рисковать я тебе не позволю! — Санс, ну как ты не понимаешь?! — Её голос звучал всё отчаянней. — Даже доктор сказал, что с антидотом я смогу вынести малыша. Нужно лишь подтянуть иммунитет! Доктор? То есть она УЖЕ спросила его об этом?! Не посоветовавшись со мной?! Как бы я не любил, но в тот момент я очень разозлился. — ДА ЧТО Ж ТЫ ВЦЕПИЛАСЬ В ЭТУ БЕРЕМЕННОСТЬ СРАНУЮ?! Тебе меня мало?!!! Я недостаточно делаю?! Пусть другие бабы в дочки-матери играют, а ты со мной счастливая будешь, поняла?! Безо всяких там подгузников, отрыжек и рёвов по ночам! Я прокричался и остыл. А затем пожалел, что вообще повысил голос. Я схватился за голову и, шатаясь, опустился в кресло. С этими цветами, как бы ни хотелось, но подарить моей сахарок полноценную жизнь я не в силах… — Прости, сладкая. — Я потирал лоб и качал головой, чувствуя как тоскливо щемит в душе от этого разговора. — Будь обстоятельства другими, я был бы не против. Я был бы даже рад… Но я не хочу, чтобы ты жила ещё меньше. Никак не хочу. Фриск пристроилась на подлокотнике кресла, на котором я сидел, и стала гладить меня по голове, перебирая пряди волос. Так тихо успокаивала. — Что вообще на тебя нашло?.. — Я обнял её и, усадив к себе на колени, положил голову на плечо, но не расслабился, чтобы ей не было тяжело. — Тебе чего-то не хватает? Она вздохнула и, заведя выбившиеся волосы мне за ухо, сказала: — Нет, Санс, я очень с тобой счастлива. Мне хорошо. И всего хватает. Но… — Тут Фриск начала горько и дрожаще шептать. — Санс, послушай, когда меня не станет… — Она сделала паузу, почувствовав, как я напрягся, а поцеловав меня в темя, вдруг твёрдо продолжила:  — Это будет память обо мне! Хоть какая-то! Должно что-то остаться от меня, кроме воспоминаний и вещей. Что-то более важное. Более живое. Более нужное. — Нет, голубушка, нет, — качал я головой, избегая встречи с синими глазами. — Оно того не стоит. — Я не хочу, чтобы ты жил вечно, — обречённо и тихо заключила Фриск. — Скорбя обо мне. Один. Я тебя люблю. Не хочу умирать со слезами на глазах. Я буду думать, как же ты дальше?.. Понимаешь? Я хочу улыбаться в этот момент! Вот, в чём было дело… Я будто бы весь застыл от её слов. Всё остановилось. Я тоже. А Фриск всё говорила. Только тихо так. Ей было тяжело, она не хотела умирать, но и не хотела жить вполсилы. Рождение дочери подарит мне, как монстру, возможность умереть естественной смертью. Почему-то сахарок была уверенна, что будет дочь. Она так и сказала: — Представь, как весело тебе будет с дочуркой. Моя дочь… Я — отец. Я был напуган, но… Вместе с тем осознал, что мне нравится, как это звучит. — Дай мне время подумать, — сдержанно произнёс я, уставившись в стену. День за днём Фриск осторожно и неспеша подводила меня к принятию решения. Я долго отбрехивался, но отбрехивался с сомнением. Девчушка терпеливо разговаривала со мной. Она даже Папса умудрилась убедить, и тот вскоре присоединился к ней. Братишка-предатель, хех. В конце концов я понял, насколько мне это нужно. Маленькая частица меня и моей голубушки. Наша дочь. Склонив голову, с приручённым страхом и с дикой надеждой, я согласился. Чтобы укрепить здоровье, Фриск назначили активную терапию. Сложно представить, сколько процедур она проходит каждый день, сколько «очисток» совершает, со сколькими специалистами советуется… Очень много сил, времени и денег уходит, но к черту это! Денег не жалко. И вот пришёл уже второй результат её анализов. Я старался держать себя в руках, но всё равно замечал суетливость в собственных движениях. Неаккуратно раскрыв конверт, я слегка его порвал и цыкнул. Вытащив, я развернул белый лист и бегло прочёл. Нет. Придётся подождать… Не сейчас. Рано. Опасно. Если бы я только встретил её раньше… До Ториэль. До Руин. Не проросло бы на ней ничего! Всё бы было хорошо! ВСЁ! Лучше бы этими цветами МЕНЯ засадили, проклятого!

«Я хотел бы, чтобы это тело пело ещё, Но озёра в глазах замерзают так быстро, мне страшно».

Ладно, к чёрту! Всё БУДЕТ хорошо. Неизбежность в обе стороны. Моя сахарок вообще бы не выжила в Подземелье, не встреть я Фриск Первого… Я уже спасён.

«И мы смотрим в небеса, но небо нас не слышит, Небо нам не внемлет».

— Доктор не рекомендует, голубушка, нужно ещё немного подтянуть иммунитет, — сказал я, утешающе поглаживая её склонённую над письмом голову. Фриск вдруг подняла взгляд. Твёрдая решимость. — Хорошо. Подтянем! — Пока она тепло улыбалась, её руки всё сильнее и всё более отчаянно сжимали мой локоть. — Мой организм борется. Даже если он не побеждает, то научится хотя бы сопротивляться яду. Я уверена, Фиалочка родится с железным иммунитетом. Никакая отрава её не возьмёт! И ты передашь ей свою магию! — Фиалочка? — с заинтересованным удивлением переспросил я. Фриск опустилась на спинку дивана и с тихим умилением посмотрела вдаль. — Фиа. Правда красивое имя? Я был согласен с ней. Фриск, Фиалка и я… Фэлл. Пускай никто не знал о моём втором имени, но я научился по-настоящему любить, когда получил это простое прозвище. Оно стало важным. Фэлл. Санс. Это всё я. И разницы никакой. — Тебе не нравится? Расстроенная речь голубушки тут же возвращает меня в реальность. Я тряхнул головой и натянул улыбку на лицо. — Что ты, сахарок! Это лучшее имя. — Грустишь, что результат не улучшается? Сердце забилось о рёбра. Я неловко дёрнул плечом и стал наматывать каштановые волосы Фриск на палец. — К чему грустить, когда такая красавица сидит под боком? Она вновь хихикнула. Фриск вообще смеялась осторожно, чтобы не закашляться. Однако от этого её смех не терял искренности. — Ух, льстец… Ой! — Она вертела головой, пытаясь вытащить пряди из моих пальцев. — Санс, у тебя руки в масле, а ты мне в волосах копошишься! Много работы было? Я лишь махнул рукой и бросил: — Нормально. На самом деле я с ног валился. С дивана совершенно не хотелось подниматься. Руки ломило, шея болела от напряжённой работы под капотом ужасно поломанного автомобиля. А во рту по-прежнему стоял противный и кислый привкус старого металла. Хорошо, что завтра выходной. — А доехал как? — продолжала интересоваться Фриск. — Ты же не превышал скорость? — Нет! — прыснул я и покачал головой. — Хватит с меня штрафов! Ложь. Я гнал как сумасшедший. Каждый раз гоню, потому что боюсь приехать слишком поздно и застать на полу бездыханное тело. Мой небрежный тон смутил меня самого, когда Фриск внимательно посмотрела мне в глаза, чуть щурясь и наклонив голову. — Перестань, — строго сказала она и взяла мои руки. — Что? — не понял я, однако тоже сжал её пальцы. — Всё ты обманываешь. И из-за анализов расстроился, и устал, и на мотоцикле ехал слишком быстро. — Не дав времени на ответ, она кинулась мне на грудь, продолжая строго и тепло буравить меня помутнённым от болезней взглядом. — Сейчас я тебя накормлю, потом пойдём в постель. Но сначала вымой руки! — Сахарок… — лишь неуклюже вырвалось из меня, но Фриск прикоснулась указательным пальцем к моим губам и подмигнула. — Ладно, вымой руки и возвращайся на диван. Я тебе сюда ужин принесу. Опираясь на меня, она медленно встала поплелась в сторону кухни. Хромая. Согнувшаяся. Чёртовы цветы тянули её к земле! Эгоистичные паразиты! Это место должно быть только вашим, а не Фриск! Но она всё ещё держит голову прямо. Я бросился к ней и просунул её руку под свой локоть. — Ну нет, голубушка, одна ты есть не будешь. Мы вместе разложимся на диване и нажрёмся от пуза! Я залился привычным смехом, представляя, как должно быть сложно хлебать суп лёжа и как бы мне прилетело от Папируса за такое свинство. Но брат находился в командировке, поэтому и сахарок была не против побеспредельничать вместе со мной. Но перед этим она важно добавила, поглаживая моё плечо: — Только чур не сорить. Припадок судьбы — эта решительная мелодия её цветов, которым она не хозяйка. Мы с ней ни в чем не хозяева. Однако я знал — наше желание, невзирая на препятствия, цепляющиеся ядовитой пыльцой, однажды воплотится в крохотном зародыше нового цветка, самом крепком и сильном. И этот цветок не принесёт горя. И даже когда милая сахарок заснёт навсегда, свежий аромат от тянущихся к моей шее маленьких ручек и восторженного восклицания: — Папа! …напомнит о ней.