A Folk Tale. The Unexplainable

Она сдала, кажется, тысячи экзаменов, просиживая часами в комнатке с белыми стенами. Раскрашивать ее баллончиками с краской не наскучивало ни разу. Только сегодня ей в полной мере понятно, почему именно. — Окно было замуровано, Боб.       Ночь… Маленькая девочка, заплутавшая в лесу… Мокрая, босая. С горящим взглядом. Она ненавидит, когда с ней играют. Ненавидит чужие игры… На пол с темной ткани стекает лужа, давая ощущение, что кровоточат полученные ссадины и порезы, оставшиеся после погони и взрыва. Разочарование очевидно — это только дождевая вода. Человек, сидящий спиной, разворачивается сразу же, как слышит ее голос. Счастливо улыбается. Она закипает от вида этой улыбки. Лучше бы Боб растягивал в ней губы, когда приносил торт. — Я знал об этом, Мэгги. Коктейльное платье Нины никогда не спрячет под собой воинственную и обозленную на весь мир наркоманку Мэгги Хейворд. Ей до одури жаль, что у нее не получилось вышибить себе мозги при побеге. Она мечтала измениться. Она поверила ему. А он… — Окно. Было. Замуровано. Настоящий лжец верит в свое вранье. Научиться этому фокусу было нетрудно. Любая случайно произнесенная фраза каждым человеком в каждой комнате теперь обдумывается трижды, прежде чем раскрывается ее рот. И все потому, что теперь она не может беспокоиться по пустякам. Обдумывая услышанное, она все равно вспоминает только как с жалобным криком: «Я хочу к маме!» проваливалась в забытье. Были связаны руки, ноги; даже на лице была темная повязка. И только сейчас она открывает глаза, обнаруживая себя в миленьком платьице. Пышная юбка от проливного ливня стала иной; напоминает бутон, засохший, срезанный от стебля. Для каждого — своя среда обитания. И некоторых представителей дикой природы лучше не переносить в вольер… Мэгги делает один бросок вперед, чтобы придушить Боба. Его же галстуком. Его же добрыми намерениями.       Ты сказка на ночь. Та, что следит, чтобы шторы были закрыты Родной отец в эти секунды с тихим смешком качает головой, отмахиваясь от увиденного. Он знал, что так будет. Старшая сестра, покрутив задницей у телевизора, шипит драной кошкой слова угроз. Мачеха же, вздыхая, хватает с туалетного столика косметичку; спешит на работу, просит ее сходить в магазин. Только братик дует губки. Он не хочет принимать объятий… Ей трудно вспомнить, была ли она в тот раз в сознании или снова, хватая ртом воздух, пыталась побороть ломку. Но, наверное, очень давно ей стоило прислушаться к галлюцинации, которая, улыбаясь, чуть слышно прошептала:       — Игры закончились, Матильда. Возможно, это была не галлюцинация. А прощание.       Носиться, как угорелая, среди деревьев и кустарников — ее любимое занятие. Зануда каждый раз перед прогулкой предупреждает: «Не сворачивай с тропинки. Заблудишься. Я не хочу отчитываться за твои глупости перед родителями». Она кивает, прикрепляя к прическе свои любимые перья, и говорит себе: «Разберусь». Ей неинтересно, как Готу, корчить из себя Королеву Мертвых. Наоборот. Она предстает перед всеми громким хлопком петарды под окном. Желательно, в час ночи. Желательно, когда все спят.       Сегодня лес ощетинился, встречая свою старую подругу по играм. Тучи сгущались над высокими кронами деревьев, собирался дождь. «Так даже лучше», — смеясь, решила рыжая. В этот раз она решила играть в пирата, вскарабкавшись по сучьям на самую высокую сосну. Прикладывая ребро ладони ко лбу и задумчиво смотря вдаль, представляла, что раскрывшаяся перед ней панорама — это море. Через раз она кричала во всю силу своих легких: «Больше ветра в парусах!» и подгоняла воображаемых матросов. Держала курс на Гавану. Картинки, увиденные в одном из журналов Позерши, приносят пользу не всегда, но даже на них есть названия красивых мест. Она в подробностях припоминала фехтовальщика, которого увидела в одном приключенческом фильме… Слабость возвращается с эхом этой фразы. Боб пользуется секундным замешательством. Хватает ее за руки и опрокидывает на спину. Он говорит о том, что она справилась; о том, что завтра ее выпустят. В ту же секунду Мэгги целует его с одной мыслью, похожей на шипение той драной кошки: «ЗАМОЛЧИ!» Впервые за столько лет не врет, напоминая, что это был первый и последний раз.       Эта девчонка одного возраста с ней. Но, судя по ее поведению, не скажешь. Беседа началась с оклика: «Стой, кто идет!», а дальше… Ни одна просьба не смогла убедить ее спуститься.       — Говорят, этот лес полон загадок, — невозмутимо дразнится рыжая, — Даже рассказывают, будто бы он волшебный. Может быть, ты не туда свернула, когда гуляла, м?       — Какой лес? Что ты несешь? — хмурит брови Ландо, — Ты нависла прямо над моим растением! Если раздавишь его, то мало тебе не покажется, обещаю!       Каждое воскресенье Ландо спокойно прогуливалась в парке. Аглаонема, у которой не было корней, колосилась последние два дня. И все мог прервать только один неверный прыжок на землю. Докричаться до незнакомой девицы трудно, та будто бы не слышит.       — Растение? Ты навещаешь в парке растение? Я сама люблю цветы, — тянет рыжая, — Правда, срывать…       — Прекрати это немедленно! — чуть ли не со слезами на глазах требует Матильда.       — А то что? — интересуется, уткнувшись подбородком в сведенные ладони. Ладно прекрасно запомнила, что нельзя трогать женщин и детей, но в эти секунды, чувствуя, как жжет глаза, вспоминала в подробностях, куда спрятала подальше от «постояльцев» интерната Беретту. Она искренне презирает рыжую засранку. Она уже хочет забраться к ней на дерево и в подробностях объяснить, почему именно здесь ей не место; почему стоит играть на другом дереве. Решение уже было принято, но его оборвали чужие крики.       — Джинджер!       — Матильда!       Обе оборачиваются. В двух шагах от Ландо стояла директриса, а также довольно взрослая девушка. В глаза бросается ярко-красная косынка… Та устало качает головой. Мэгги слабо улыбается. В тот момент ей было трудно представить, что нахалка, угрожавшая уничтожить единственную память о Леоне, станет ее лучшей подругой. Как и те пять, что пришли за ней. Ее сестры… И до работы на Правительство Мэгги прекрасно знала, что такое убийство. Она начала убивать еще ребенком, а помогал ей в этом нелегком деле итальянец, утверждавший, что свиньи во многом лучше людей. Как и ее первая семья, он стал в помутненном сознании воспоминанием. Рефлексом. Инстинктом самосохранения. Талантом, заложенным случаем. Всем тем, что долгие годы использовалось без цели, потому что Тони наотрез отказался давать ей работу.       Я надеюсь, что ты ждешь меня… Можно говорить о том, что расшатанные нервы, убиваемые годами, посвященными разгульному образу жизни, сдают. Можно говорить о том, что она вела себя, как свинья потому, что никто не занимался ее воспитанием, но все не так. Возможно, она знала, что рано или поздно ей заинтересуются.       Она стоит напротив той строгой гувернантки, которая оказалась ее сестрой, и угрюмо кивает на каждое услышанное слово. Ландо старается на нее не смотреть. Директриса обнимает ту за плечи и тянет в сторону здания. Милого домика с мезонином. Уже на полпути она слышит чьи-то шаги. И чувствует, как кто-то хватает ее за руку.       — Прости. Я не знала, — чуть слышно шепчет рыжая. В выражении ее лица трудно узнать хамку, которая потешалась над чужим горем. Улыбку словно срезали бритвой, уголки губ опущены. И в эту минуту Матильде искренне хочется принять извинения. Когда Боб уходит, мысли Хейворд возвращаются ко мраку. К тому моменту, когда Леон кинул ее в тот люк вместе со своим кактусом. Матильда горевала тогда; Мэгги же сейчас злится. Она наконец-то выросла и понимает, что все могло сложиться иначе. Ведь были те, кто доказал, что даже профессиональный убийца мог ошибаться.       Слишком темно, чтобы видеть ориентиры Ученики интерната смотрели на рыжеволосую Рэд с удивлением. Никто не мог знать, что у замкнутой новенькой могли быть друзья. Джин многое знала о Леоне; намного больше, чем кто-либо в мире. Она многое выспрашивала о корнях. Тогда еще двенадцатилетняя Матильда отвечала на вопросы честно. Не боялась быть осужденной. Джин всегда говорила, что лучше не уподобляться поведению Руби и начать улыбаться. У Ладно получилось, но не сразу. Сначала были долгие истории о наркоторговцах и маленьком братишке. Рэд слушала все. Грустила вместе с ней, сопереживала. Часто предлагала играть в ковбоев, пиратов, но никогда не просила в своих играх изображать убийцу. А однажды позвала к себе. Оказалось, семейство Рэд проживает чуть ли не в самом парке. Буквально в двух шагах от него. И так Матильда познакомилась со всеми.       Мне не нужен твой счастливый шарм Робин, которой все казалось простым в силу возраста. У нее было много игрушек, но фаворитом оставался двухголовый медведь; почему-то только страшные зверьки ее впечатляли. Она во всеуслышание признавалась, что больше всего на свете мечтает встретить волка. Ее сестры только смеялись, пытаясь доказать, что вряд ли она сможет встретить волка в парке. «Волчок, волчок. Выйди, покажись!» — был им ответ всякий раз. Их бабушка только грозила пальцем, прося не отчитывать малявку за глупые фантазии. С Розой. Самой доброй девочкой на свете. Она дружила с соседкой, Нелли, чей отец был фермером. Он часто отлучался по делам загород, оставлял маленькую дочь с Рэдами. У Нелли как и Джин было богатое воображение. Она обожала мотыльков; часто приписывала им магические свойства. С Руби, которая до травмы ноги была баскетболисткой. Часто скандалила со старшей сестрой, Скарлетт. Джинджер говорила, что ее беспокоят острые боли, вот она и не может сдерживаться. Ее высокомерие надоедало, но Матильда ни раз и ни два просила у нее сигареты. На том и сошлись, что будут вместе прятаться от Скарлетт. И Кармен. Девчонки, у которой ни одна мысль не могла задержаться в голове надолго. Ее пристрастия к моде иногда вызывали у Ландо дрожь, но при более длительном знакомстве, она поняла, что ты ничем не похожа на сестру, которой Стен всадил пулю в спину… Мэгги уже забыла те минуты, когда в последний раз разговаривала с Джин. Она осталась одна очень давно, но первые дни думала, что это временно.       Я надеюсь, что ты ждешь меня на своем ковре из звезд Горечь. Порой Мэгги задумывается над тем, что никто иной, а именно она убила Леона. Ей до сих пор режет слух та самая фраза: «Если вы мне не поможете, то к вечеру меня убьют». Как камень на шею. Она произнесла ее дважды. Один раз ему, другой — директрисе. Зачем было навязываться? Пытаться сделать из убийцы отца, которого так недоставало. Пытаться вызвать жалость в том человеке, который мог бы ее уберечь с самого начала. Не прогуливай она занятия, то и не пришлось бы стучаться в соседнюю дверь. Она сама сделала из себя вечную жертву. Возможно, это была одна из причин, которая однажды вернула ее к наркотикам.       Ты звуки, которые я не слышал прежде; где-то далеко, где растут дикие создания Интернат не стал тем местом, где Матильда смогла пустить собственные корни. Директриса однажды решила, что пережившему несколько трагедий двенадцатилетнему ребенку нужно осваиваться в обществе. И для этого необходима семья. По программе защиты свидетелей. Наверное, та строгая дама ошиблась. Однажды Джин не смогла навестить Матильду. Наверное, потому, что шестерых сестер больше не было в парке. Или потому, что Матильда Ландо вдруг стала Мэгги Хейворд. В совсем другом городе. Из-за благих намерений.       Другой мир за моей дверью. Там я стою в полном одиночестве Искры из глаз. Ее поведение тогда не было таким. Ее трудно узнать. Невозможно поверить, что ненавидимые вещества, убившие первую половину жизни, станут смыслом ее существования; что изощренное злословие будет вызывать приступы истерических припадков неадекватного веселья. Обида. Вот что определяло ее поступки все это время. Все эти задания. Чем опаснее, тем результативнее. Нескончаемый поток идиотизма… Ощущение короткого поводка мучит ее, когда она натыкается на того парня. Обычный. Ничем не выделяется. Только вот взгляд кажется знакомым. Здесь не парк, который Джин упорно называла лесом. И не детская комнатушка с подранным матрацем. Просто супермаркет. Он задает вопросы. —…без подвоха, — улыбаясь при этом во все тридцать два. Замешательство Клаудии можно объяснить смущением. Замешательство Нины можно объяснить профессией. Замешательство Мэгги можно объяснить могильной плитой с ее именем. Объяснить замешательство Матильды Ландо еще проще. — Из Чикаго, — отвечает слабо; улыбка получается натянутой. Парень же игнорирует плохо скрытые эмоции. Ему интересно другое. — Ну… — тянет он, — Для начала неплохо, — выдавая слабый смешок, — Теперь я знаю, что ты из Чикаго и любишь равиоли. Она говорила Леону о том, что хочет либо любить, либо умереть. Он относился к этому с ледяным спокойствием. Буквально через день принес ей розовое платье в красивой коробке. Теперь — «Игры закончились…» Нина не может не плакать, когда слышит буквально через прицел снайперской винтовки предложение руки и сердца. Слезы градом падают из глаз; она ничего не может сказать в ответ, ведь и до этого он жаловался: — Я будто бы живу с призраком. Ты никого не приводишь к нам. Я ничего о тебе не знаю. Уже давно нет в живых помешанного на классической музыке парня Стенли, как и всего продажного подразделения. Леон забрал его вместе с собой в ад, оглушив взрывом целый квартал. Ужас собственного взрыва, который устроил обычный поднос с едой, не может не оглушить Мэгги… Задавать вопрос преподавательнице она решила только с одной целью — увидеть перед собой ту директрису из интерната. Та вновь отдаст ее в приемную семью. И решит все одна папка. Дружеские объятия и извинения с быстрым чмоком в щеку не скрывают от нее правды. А Боб сторожит Мэгги у входа все с той же папкой; дает новое задание.       Провези меня по черной, как смола, дороге Врата бездны раскрываются перед Ниной в те секунды, когда на нее нападает чистильщик. Найти общий язык с ним не составило труда, но она не забывала, в чем сущность этой профессии. Убегать от него было сложно, но хотя бы получилось. Она отворачивается от машины, в которой притаился Боб. Мысль падает, как гильза; в тихом звоне можно расслышать слова благодарности: «Спасибо». Ей кажется в эти мгновения, что ухоженный кактус Леона, оставленный в парке рядом с интернатом, должен зацвести. В преломленном сознании старый друг показывает младшему братишке то, как перезаряжается Беррета под звуки любимого джаза.       Ты мой единственный дом… До рассвета еще несколько часов. Туман. Он растворяет крохотную фигурку в себе. Не оставляет и следа присутствия. Ни жених, ни опекун не смогут долго вглядываться в постепенно исчезающий на его фоне силуэт. Счастливо выдыхая, она тихонько ступает по дорожке; вспоминает тот самый день. Матильда шла навещать аглаонему, а встретила Джинджер. Она не успела рассказать подруге о маме. Не смогла упомянуть о страсти, любви, первозданности и разлуке, выраженных в песнях Нины Симон. Мэгги надеется, что седой смог выведет ее на тропу к той поляне, где они встретились впервые. Мешает осознание все той же фразы: — Игры закончились, Матильда.