По следам предательства

29 августа 1784 год       Лунная ночь нависла над опустевшей землёй, некогда принадлежавшей сильному лидеру, ныне плутающему в тоскливом одиночестве между мирами. Она была настолько безлюдной, настолько унылой, что даже деревья чахли под убивающий шёпот холода. Только одна живая душа решилась навестить забытые территории, где уже успели побывать мародёры, растаскавшие все ценности когда-то великого дома. Одинокий гость, прибывший сюда из диких мест, с невероятной прыткостью пробирался по веткам деревьев к возвышающемуся на пригорке поместью, уже обветшавшему и покрывшемуся первыми трещинами. Там он надеялся отыскать указатель к новым дорогам в будущее, которое он мечтал сделать только лучше. Велика вероятность того, что уже ничего стоящего в зачахшем здании он не найдёт, но крупица надежды теплилась в его сердце, а предчувствие, дарованное ему матерью-природой, не давало усомниться, что долгое путешествие к дому, в котором остались отзвуки собственного прошлого, не будет безуспешным.       Пройдя по веткам к самому окну, к которому они примыкали, незваный гость открыл окно при помощи скрытого клинка и проник на второй этаж поместья. Оглядевшись кругом, смуглый парень увидел спальную комнату, возможно принадлежавшую владельцу этого некогда величественного особняка. Голая кровать, погибшие цветы, разбитое зеркало, опрокинутая мебель и открытая настежь дверь были явным признаком того, что этот дом обчистили. Всё здесь было мертво, и от этого на сердце взломщика не становилось радостнее. Он ощутил неимоверную тоску. Тоску, которую он никогда не испытывал раньше и не надеялся испытать когда-либо. Душа начала терзаться муками совести, с которыми уже давно пора было расстаться, но это место… Это место дало волкам сожаления новую пищу, и неизвестно, как долго они бы грызли своего обладателя, если бы тёмные глаза не заметили в коридоре дрогнувший огонёк.       Видимо, это место оказалось не настолько покинутым, как думал залезший сюда юноша. Теперь надо было действовать осторожно, ведь одним духам известно, кому ещё взбрело в голову забраться сюда и какие у него зреют планы. Кошачьим шагом подойдя к раскрытой двери, юноша понял, что свет исходил из соседней комнаты, которой оканчивался коридор, и откуда раздавались странные звуки, похожие на удар дерева о дерева. Он стал приближаться к комнате, в которой заметил дрожащий свет, но заглянуть внутрь так и не решался. Внезапно стук прекратился, и ненадолго воцарилась тишина, затем комнату наполнил шелест пергамента. Неужели он опоздал?       Свеча погасла. Топот оповестил о приближении незнакомого объекта к дверному проему, и стоило ему только показаться, как Коннор тут же сбил человека с ног и повалил на землю, приставив к горлу остриё клинка. Но внезапно его настиг ступор, когда ассасин увидел перед собой женское лицо. Второй раз он растерялся, когда женщина показалось ему знакомой. Нет, он никогда не видел её раньше, но было что-то узнаваемое, будто кто-то говорил или писал о ней. Третий раз он пришёл в замешательство, когда женщина назвала его по имени, причём без лютой злости, как можно было бы ожидать, а с неописуемым спокойствием, и, возможно некоторой теплотой. Невольно он отступил и округлыми глазами смотрел на незнакомку, пока та вставала и стряхивала с себя пыль. — Откуда Вы меня знаете? — когда голосовые связки смогли двигаться, а разум вышел из странного оцепенения, Коннор нахмурил брови и строго взглянул на женщину. — Сложно не знать человека, убившего Великого Магистра. — совершенно спокойно ответила она, продолжая лёгкими движениями проводить по рукаву жакета. — Но я видела тебя с ним и раньше. — она внимательно вглядывалась в серьёзное лицо, скрывающее в самой глубине детскую осторожность. Внезапно женщина улыбнулась. — У вас одинаковое выражение лица.       Ассасин попытался сохранить прежнее хладнокровие, но брови в очередной раз вскинулись вверх, выдавая удивление и окончательное смятение в сознании могавка. В голове резко что-то щёлкнуло, и Коннор по-новому взглянул на стоящую перед ним женщину, как на редкий артефакт, который спустя стольких лет открылся перед ним, и когда, наконец, он смог лицезреть его, то старался рассмотреть получше, чтобы уже никогда не забывать. — Вы… Это Вы Лилиан Скайлер? — В девичестве. — кивнула она. — Что ты здесь делаешь? — Сначала я хотел бы узнать это у Вас. Лилиан вынула из-за пазухи бумажный свёрток и показала ему. — Из-за этого. — И что это? — Коннор непонимающе взглянул на странный предмет. — Я только догадываюсь. — женщина пожала плечами и в этот момент услышала противной скрип на другой стороне дома и тяжело вздохнула. — Идём во двор. — она прошла через дверной поем и посмотрела на Коннора, излишне осторожничающего и не собирающегося никуда идти без должного объяснения. — Этот дом рассыплется в любой момент. Будет лучше, если мы поговорим на улице. — С чего Вы взяли, что я пришёл сюда с кем-то разговаривать? — по-прежнему не доверял ей Коннор, хотя что-то и в самом деле подталкивало к разговору. — Ты пришёл сюда за ответами, не так ли? Раз уж Господь свёл нас вместе, то… Почему нет?       Могавк открыл рот, хотя чем-то возразить, но тут же передумал, посчитав её предложение хоть и странным, но вполне заманчивым, несмотря на всю необычность обстоятельств. Немножко поуняв свою осторожность, ассасин последовал следом за ней по ветхой, скрипучей лестнице.

***

      Языки примиряющего пламени взмывали высоко в небо, мечтая дотянуться до своих старших, сверкающих в темноте братьев, которые даже не подозревали о существовании своих маленьких сородичей. К огню тянулись тонкие руки женщины с чёрными волосами, чья спина была сгорблена, ноги согнуты в коленях, что ничуть не ущемляло её элегантности и красоты. Играющий свет озарял ещё молодое лицо, на котором только-только проклёвывались признаки старости, придающие не столько черты сварливости, сколько благородства и мудрости. В глазах блестела искра полнейшего спокойствия, что не следует путать с равнодушием, а тем более отчужденностью, которая была присуща ей раньше. Тем не менее, Лилиан была настроена решительно, и вряд ли что-либо могло спугнуть её уверенность. Может быть, Коннор глубоко ошибался, но первое впечатление казалось именно таким.       Он принёс стопку хвороста и бросил её на землю рядом с костром, а сам сел на старенький тазик, вытянутый сюда из сарая, и подкинул несколько веток в моментально сожравшее их пламя. Затем полукровка устремил взгляд в сторону Лилиан, на чьём лице танцевали рыжие отблески света. Первой начала говорить именно она. — Что именно ты хотел здесь найти? — Записи. О святынях, о тамплиерах, ещё о чем-нибудь существенном. — Ты опоздал. — Лилиан упёрлась локтями в бёдра и опустила на сжатые в замок ладони голову. — Перед тем, как отправиться в Нью-Йорк, он передал все необходимые документы Джонатану. От них они попали к Ли. После его кончины — к новому магистру. Ничего стоящего больше не осталось. — А это тогда что? — Коннор указал на свёрток, который лежал рядом с женщиной. — Это? — Лилиан перевела взгляд на кусок невскрытого пергамента и подняла его. — Сейчас узнаем…       Пальцы парой ловких движений развязали узелок, скрывающий внутри себя боготворимый когда-то предмет. Зашуршала бумага, и очень скоро на свет появилась небольшая сморщенная книга в чёрной обложке, украшенной яркими камнями. — Это… Та книга? — могавк попытался скрыть своё удивление. — Как она попала к моему отцу? — Ты разве не читал его дневники? Не по ним ты вышел на этот дом? — она подняла пытливый взгляд на Коннора. С возрастом в её глазах появилась некая холодность или же… Гордость? — Некоторые страницы вырваны. — пояснил он. — Последние, которые упоминают о Вас, посвящены поискам в Лексингтоне, но больше… Ничего нет. — могавк пронзил её любопытным взглядом, и подался немного вперёд, уже не скрывая своего интереса, который не покидал индейца с самого детства. — Что тогда произошло?       Густые ресницы дрогнули, и женщина тоскливо отвела от Коннора взгляд. Издав тяжёлый вздох, Лилиан выпрямила спину и цокнула губами, решаясь на разговор, о котором ей никогда не хотелось вспоминать, а тем более делиться с почти незнакомым человеком теми переживаниями, которые нельзя пожелать ни одному человеку!… Но она взглянула на его лицо. Кожа была куда темнее, грязнее и грубее, чем у умершего британца, в чёрных глазах не было ни толики синевы, а само тело было в разы массивнее, и женщина могла бы отказаться говорить, если бы не губы… У него такие же тонкие губы, а если вглядеться, то кончики носа тоже кажутся похожими, да и подбородки абсолютно одинаковы. Было у них нечто общее, и отрицать этого нельзя. Быть может, у Коннора остались и те редкие черты, которые были присущи его отцу и которые так почитались ею самой?...       Лилиан высоко подняла голову и приковала взгляд к звёздному небу. — В те минуты, казалось, сама природа замолкла…

***

      Облака застыли на поднебесной тропе и внимательно вглядывались в раскинувшиеся поля, где иногда проскальзывали серые вершинки в виде невысоких, двух или трёхэтажных домов. Одинокие деревья покачивались в такт дуновениям ветра, заглянувшего в местные края и с любопытством снующего повсюду, где ему было интересно. Они уговаривали быстрого друга не колыхать шумные листья, чтобы зеленоголовые отпрыски могли спокойно наблюдать за судьбоносным разговором двух людей, скрывшихся в тени их веток. Ни губы мужчины, ни губы девушки не проронили ни слова за последнюю минуту, что они скрылись от любопытных глаз, но тишина не мешала нервам сплетаться в гигантские узлы и стремительно таять под пламенеющим ощущением скорого несчастья. —Лилиан, прошу, не молчи. — взмолился мужчина хриплым голосом, с медленно уходящим терпением смотря на собеседницу серо-голубыми глазами. — Ты привела меня сюда, чтобы говорить. Так говори.       Лилиан с трудом оторвала взгляд от земли. В горле было сухо, как в пустыне, лёгкие неритмично вдыхали и выдыхали наэлектризовавшийся воздух, сердце бешеными темпами перегоняло кровь по организму, и из-за всего этого голосовые связки не могли создать хотя бы писка. Отчаявшись донести мысль словесно, девушка судорожно трясущимися руками отодвинула подол своей накидки, залезла во внутренний карман, вынула оттуда маленькую книжку и протянула её Хэйтему. — Нет… — зрачки сузились, радужка меняла оттенки ужаса, гнева и скорби. — Ты не можешь так поступить со мной! — Я сделала выбор, Хэйтем. — наконец-то выдавила девушка из себя. — Прости… Я знаю, тебе больно… — Больно!? — Хэйтем оборвал её на полуслове и резко поднял взгляд с книжки на девушку. — Ты уверена, что хочешь сказать именно это? Не хочешь добавить что-нибудь вроде “растоптан", "отвергнут", "убит"? Нет? Больно — это только малая часть, описывающая моё состояние, Лилиан! — Я знаю. — услужливо ответила она и поникла, не в силах вынести его тяжелого взгляда. — Мне тоже нелегко говорить об этом и заставлять тебя страдать. — Знаешь, почему? — он сделал шаг вперёд, вынуждая Лилиан попятиться и резко вскинуть голову. — Потому что ты любишь меня, но заставила себя поверить, что это не так. — Потому что это в самом деле не так, Хэйтем. — теперь уже она сделала шаг, и они встали друг к другу почти вплотную. — Я привязалась к тебе. Как привязываются друг к другу братья и сёстры. Ты будешь ненавидеть меня. Но я… Я люблю Шэя. Чтобы ты не сказал и как бы не отговаривал. Выбирая между загробной жизнью в раю и в аду, я выберу ад. Но тогда я не буду жалеть о своей земной жизни, как бы больно мне не было потом. — Откуда тебе знать, что жизнь с Шэем будет так радужна, что оправдает твои мучения? — глаза Хэйтема сощурились, а сам он недовольно фыркнул. — Не знаю. Но верю. — Лилиан, — Кенуэй обхватил её плечи, сильно сжал ладони, как висельник хватается за удавку в последней надежде спастись от холодных объятий старухи, — ты не понимаешь, что творишь. Ты погубишь себя, если пойдешь с ним. — Значит погублю. — голос прозвучал с большой уверенностью, несмотря на оттенки грусти. — Но этого не будет. Тебе… Тебе стоит смириться, Хэйтем. Так будет легче справиться. — Я не собираюсь тебя отпускать! — воскликнул Хэйтем сильнее сжав пальцы. — Я уже лишился достаточно драгоценных мне людей, и я не допущу этого снова!       Лилиан поникла головой и издала уставший вздох, прекрасно понимая, что если прямо сейчас она не оборвёт последнюю ниточку, то эти мучения никогда не прекратятся. Она ткнула книгой ему в грудь ровно настолько, чтобы Хэйтем рефлекторно схватился за неё и непонимающим взглядом посмотрел вниз, совсем забыв о существовании такой непримечательной вещи. После он перевел всё тот же удивленный взгляд на девушку. — Мы оба знаем, что уже ничего не изменить. — её глаза казались твёрже стали. — И в глубине души ты тоже это понимаешь.       Лилиан с низко склоненной головой отступила от Хэйтема на пару шагов, увеличивая между ними расстояние и прокладывая гигантскую трещину между их мирами. Затем она развернулась, какое-то время стояла к нему спиной, будто ожидала нелицеприятных слов в свой адрес. Не услышав ничего в этом роде, она сделала ещё нескольких шагов, но, очевидно, поторопилась со своими действиями. — Ты убьёшь меня. — послышался его тихий голос позади. — Я никогда тебе не забуду этого. — Я знаю. — она встала боком, посылая Хэйтему последний образ, который до самой смерти будет тускнеть перед его глазами. — Значит, так надо. Прощай, Хэйтем. Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь меня простить.       Девушка отвернулась. Она стала спускаться со склона, с каждым своим шагом превращая расщелину между ними в расширяющуюся бездну. Она не оборачивалась назад, роняла последнюю надежду в бушующий океан случайностей и обстоятельств, среди которых затерялись последние её осколки. Жестокость, сравнимая с извечным наказанием Прометея, чьи деяния до сей поры восхваляются людьми и проклинаются Богами. Предательство, сравнимое с златолюбием Далилы, чьё холодное сердце погубило славного мужа. У кого-то прошлое забылось, у другого глубже засело корнями в почву сознания, и настоящее начинает строиться или разрушаться до основания. Для каждого из них сегодняшний день превратился в сложную дорогу с ямами и бесконечными препятствиями. Они вместе начали этот путь, но кто же знал, что в самом конце их будет ждать развилка…       Лилиан завернула за угол таверны, и внезапно столкнулась с Шэем лицом к лицу. Просидев в четырёх стенах слишком долго и так и не получив ни одной, даже самой плохой весточки, он не выдержал и кинулся вниз, чтобы спасти, защитить любимую и наконец-то выяснить причину столь мучительной задержки. Увидев перед собой Лилиан, он немного оторопел, но вовремя взял себя в руки, когда девушка прижалась к нему, крепко сжав ладонями кожу его костюма и спрятав в ней нос, и обнял за спину. Сначала на них опустился купол тишины, но очень скоро он стал наполняться горькими слезами, прорвавшими стену терпения и стойкости.

***

— В тот день… Я поступила так, как должна была поступить давно. — она отвела взгляд с неба и посмотрела на Коннора с чуть большим теплом. — Поступить так, как хочу я сама, а не как велит мне совесть.       Могавк не сводил с неё глаз во время рассказа, внимал каждому слову, чувствовал то, что чувствовала она, и ему… Ему стало стыдно. Коннор никогда не знал отца по-настоящему. Он никогда его не слушал, а если и пытался, то опровергал все слова, пропитанные враждебной идеологией. И лишь когда в руки ассасина угодил дневник Хэйтема, иллюзорная стена перед ним рухнула. Теперь Коннор ещё больше сомневался, что его война изменила мир к лучшему. Но он же видел, к чему могла бы привести победа тамплиеров. А, быть может, был другой способ всё изменить? — Ты, наверное, презираешь меня. — нежный тембр её голоса не мог не обратить на себя внимание. — Вы так думаете? — Некоторые так бы и сделали. — ответила она, встретившись с его взглядом. — Люди не признают любви и считают её побочным, совсем ненужным материалом, на поводу которого просто запрещено идти. А я ради неё всё и делала.       Она замолкла и отрешенно посмотрела на потрескивающие в объятиях огня поленья, явно собираясь с мыслями и силами, которые понадобятся ей для произнесения следующей речи. — Хэйтем был хорошим человеком. И очень несчастным. Поэтому мне было сложно отказывать ему. Тогда я была очень жалостлива. Я считала своим долгом помочь человеку, который в этом нуждался. Он… Он никогда не говорил о своём прошлом. Но я видела тоску в его глазах, видела мольбу и просто не могла побороть себя. В первый раз. После встречи с Шэем я понимала, что не могу быть рядом с Хэйтемом. Я знала это и раньше, но всё так завертелось, и мне казалось, что у нас могло что-то получиться. — она вытянула ноги вперёд, направив носки вовнутрь, долго глядела в образовавшийся круг, а затем вновь опрокинула голову назад, следя за движением звёзд, что были невидимыми свидетелями её жизни. — Это был трудный выбор, Коннор. Я даже не знаю, с чем это можно сравнить… — она снова обратила взгляд к полукровке. — Я поступила непростительно эгоистично. Но знаешь, мне трудно сказать, что я сильно жалею об этом. Да, мне до сих пор совестно, но тем не менее я счастлива. У меня замечательные муж и сын, которыми я горжусь, прекрасная, заботливая невестка, у которой скоро появится ребёнок…       Нежное лицо озарила притягательная улыбка женщины, довольной своей семьей и любящей её, которая хочет поделиться своей радостью с другим человеком. На этом она закончила. Воцарилась тишина, прерываемая лишь кряхтеньем костра, с необычайным интересом слушавшего повествование статной женщины, чей профиль освещали его играющие с серебристым сиянием звёзд огоньки. Он так сильно тянулся к рассказчице, словно хотел прикоснуться к трогательной истории, что вывалился со своего очерченного ложа и юркнул за пределы каменного круга. Лилиан вернула настырную частичку пламени обратно, используя для этого обуглившийся кончик деревянного кола, а после нетерпеливо посмотрела на сидящего с другой стороны Коннора. Он выглядел так, будто вокруг него не было ни одной живой души, которая могла бы помешать его размышлениям о странной встрече, своём отце и его прошлом, отныне живописной картиной предстающей перед ним. Когда же в юношеской голове нашёлся подходящий ответ, ассасин величественно выпрямился и, вобрав в грудь как можно больше воздуха, начал: — Я не смею Вас ни в чём винить. Ваши цели может и не столь благородны, но они не наполнены злым умыслом, как у других тамплиеров. — Других тамплиеров… — с грустной ухмылка повторила она. — Разве жизнь не научила тебя, что бессмысленно делить людей на плохих или хороших? Орден, братство, их отличительные знаки и идеологии — это лишь поверхность, Коннор. Что ассасинов, что тамплиеров заставляют поверить в чудовищные умыслы другой касты, и что их надо истребить любой ценой… Но между нами не так уж и много различий. — Отец считал также. Наше сотрудничество было тому ярким доказательством. — Но долго оно, к сожалению, не продлилось. — Лилиан опустила голову вниз, почувствовав на себе прищуренный взгляд индейца. — Думаете, я хотел его убивать? — его голос скрасило пренебрежение, с которым обращаются к людям неприятным или даже враждебным. — Думаю, ты был вынужден так поступить. — она поворошила палкой дрова, чтобы те лучше горели и скрашивали своим теплом прохладную ночь, прогуливающуюся по местным долинам вместе с другом ветерком. — Как и я когда-то была вынуждена покинуть братство. Пути Господни неисповедимы, Коннор. Никогда не знаешь, что произойдёт завтрашним утром. Быть может, и завтра уже никакого не будет. Эта мысль научила меня не горевать подолгу о несбывшемся. — сделав небольшую паузу, она продолжила. — Того же я желаю и тебе.       Казалось бы, что последней фразой она завершила мирные посиделки и вот-вот собиралась покинуть одинокий приют, но вместо этого она продолжала сидеть и наблюдать за ласковыми язычками, зачаровавшими госпожу магией света и тени. Кенуэй тоже не спешил покидать территорию отцовского поместья, но, в отличие от Лилиан, его взгляд был устремлён в сырую землю, толстые пальцы поглаживали тыльную поверхность ладони, а сам он то и дело поднимал и опускал пятки, будто ему не сиделось на месте и хотелось вытворить чего-нибудь эдакого, но его удерживали то ли страх, то ли мальчишеская неловкость, то ли окруживший его со всех фронтов холод. Внезапно он вздёрнул голову и устремил чёрные глаза на женщину. — А Вы… Чем занимались всё это время?       Коннор потупил глаза, когда к нему обратился непонимающий взгляд. Да, его вопрос вполне мог бы занять номинацию в серии неуместных и неловких вопросов, но, тем не менее, могавку было важно получить на него ответ, и причиной тому была не попытка выцедить ценную информацию из собеседницы, а простое, человеческое любопытство, которое иногда заводит совсем не в те дебри, из которых можно было бы выбраться. К счастью, Лилиан нисколько не испугалась упорности юноши, которая напомнила женщине о том, с кем она имеет честь разговаривать, поэтому быстро смягчилась, лукаво растянула губы в улыбке и добродушным тоном ответила: — Если тебе так интересно, я могу рассказать, сбылись ли пророчества Хэйтема насчёт Шэя. — в этот момент она надела маску прежней строгости и чуть более серьёзным голосом продолжила. — Но взамен я попрошу тебя об одной вещи… — Я слушаю. — качнул головой Коннор и подался вперёд. — Пообещай, что моя семья останется целой. Что ни ты, ни твои люди не прикоснуться к ней. — Боюсь, это будет зависеть только от Вас. — Кенуэй покачал головой, давая понять, что стопроцентную гарантию он обещать не может. — Как бы мне не был приятен наш разговор, но я не могу поступиться принципами братства, если дело касается чего-то очень важного. Даже ради Вас. — Я понимаю. И, к счастью, мои близкие не имеют с тамплиерами ничего общего. — Ничего общего? — это заявление так поразило могавка, что он сильно округлил глаза. — Но Ваш муж… — Уже давно отошёл от дел. Вернее… Не принимает в них столь активное участие. Вместе со смертью Хики, Питкэрна и других, пришёл в упадок и его авторитет. Он предпочитает проводить время дома или на море, чем в кругу тамплиеров. Хэйтем оказался прав насчёт его частых вылазок, но они оказались не так пагубны, как он описывал. Более того, расстояние помогает нам соскучиться друг по другу, и каждая встреча проходит как первое свидание под луной. — могавк уловил мечтательное выражение её глаз, которое она тут же попыталась затушить равнодушием. — Обо мне же все забыли. Уже и не помню, когда в последний раз занималась чем-то существенным. Сын никогда не питал особой любви к ордену, хоть Шэй и пытался привить её. Так что, на нас незачем устраивать охоту. — Если Ваши слова правдивы, то Вам и в самом деле не о чем беспокоиться. — Я не буду тебе врать, Коннор. Вижу, что ты меня понимаешь, и от этого на душе становиться радостней. Не знаю, почему, но это так. — наконец, она поднялась, и могавк тут же последовал её примеру. — Если хочется узнать о чём-то ещё, спрашивай, пока есть такая возможность. — Вы так и не ответили, зачем пришли сюда. Вернее, я хотел спросить, как Вы узнали, что отец до сих пор хранил эту книгу?       На лице Лилиан возникла снисходительная улыбка, как будто сказанное могавк может и не осмыслить до конца. — Порой умершие навещают нас, когда их дух не спокоен. Они просят то, чего им не хватает, иногда молчат и недовольно смотрят, а в редкие минуты зовут тебя с собой, когда им совсем одиноко. — она кинула через плечо загадочный взгляд. — Он приходил ко мне. Просил, чтобы я забрала то, что лежит в ящике его стола. — И Вы так просто взяли… И уехали? — смутился юноша, хотя и не был очень уверен, что поступил бы иначе. — Как видишь. — ответила она, опустив руки на талию. — Шэй всё равно вышел в море. Не думаю, что он вернётся вскоре. — ночь вновь наполнил свет догорающего костра и его утихающее шипение. Недолгое время пронаблюдав за умирающим огнём, Лилиан решила, что их разговор тоже пора подводить к концу. — Скажу без обиняков: мне было отрадно тебя встретить. У меня будто камень с души свалился. Не знаю, встретимся ли мы когда-нибудь снова, но знай, что в любом случае ты можешь на меня надеяться. — Точно также, как и Вы на меня. — впервые за вечер губы Коннора сложились пусть и в мимолётную, но искреннюю улыбку.       Женщина кивнула в знак признательности, и, пока Коннор собирал часть своего снаряжения, она затушила палящие жаром угольки сырой землей, окончательно лишив их мечты дотянуться до неба. Когда же ничто больше не напоминало об их присутствии в этом месте, Лилиан вместе с ассасином направилась в сторону близлежащего поселения, в котором они оба остановились. У самой окраины они простились друг с другом и каждый пошёл своей дорогой, по которой будет идти ещё много и много лет, переживая как вселюбящие радости, так и унылые горести.