Ты станешь падшим

Зангетсу

1990 год от Первой Глубинно-Поднебесной Войны. Румыния.

      С губ сорвался тихий хрип и на сырую землю упали черные капли. Тело сковало болью пульсацией исходившей от разорванной раны в боку от крюка-кошки. Недавно сшитая таусинновая поплиновая рубашка и кожаный жилет омерзительно прилипали к обезображенной коже, неприятно стягивая и причиняя все новые пульсирующие спазмы. В этот момент хотелось полностью окунуться во Тьму, но на зло ищейкам-ламии из Братства Поднебесных, рыщущих среди канализации по всей Венгрии, я старался размеренно дышать и направлять энергию на к не черту работающую регенерацию. Но из-за треклятой венериной ловушки боль становилась все сильнее из-за чего длинные черные когти с глухим скрежетом оставляли борозды на скалистой поверхности. Проклятый Поднебесник! Запихнуть бы этот крест глубоко не в глотку!       Новый спазм и голова непроизвольно откинулась на теплую якобы медную объемную трубу. Венерина ловушка состоит из высококлассной меди, крови пресловутой ящерицы с зубодробительным названием и десятью миллилитрами святой воды– переборщишь и от жителя Глубин остается только горстка гнили. Эту ловушку изобрели ученые Братства более двух столетий назад, когда «зеленый» я только вступил в ряды этих «набожных святош» под командованием старого как само Братство Кьёраку. Этот алкоголик знал толк только в трех вещах: импортной бражке, бабах и траханьем мозгов трех часовыми лекциями во славу Поднебесной братии. «Этот ублюдок даже сдохнуть спокойно не даст» — от этой мысли я скривил бледные губы, на которых чувствовался вкус железа и соли.       Находясь в Бихоре, горный массив в нескольких километрах от границы Венгрии и Румынии, и опираясь на трубу возвышающуюся из самого недра горы — она была пронизана со всех сторон среднеклассовыми трубами —, мог только сдавленно сипеть сквозь стиснутые зубы. Оказаться в таком дерьме мне «посчастливилось» благодаря не-до-актеру Гранцу, что по доброте своей черной и прогнившей в чертогах Глубины душонки дал наводку на отряд Братства во главе с серебрянкой. И какой дьявол меня толкнул прислушаться к этому «ученому»! За место той лисьей морды именуемым «юным гением» оказался небезызвестный отпрыск Дома Кучики отправившего четко по моим следам. Убью ту тварь что открывает свой рот в ненужную сторону! «Прогнившие ублюдки!» — хотел крикнуть, но неожиданно накрывшая боль вынудила зашипеть не хуже обжигающего пара из мелкой пробоины дешевой трубы на которую опирался. Тут же палящий луч зенитного солнца ослепил мои глаза и натянув по-глубже капюшон потрепанного плаща, чуть съехал так, чтобы подбородок упирался в грудную клетку.       Регенерация до безобразия медленно залечивала рваную рану и мимолетно окинув округу взглядом, устало прикрыл тяжелые веки. Кроме скалистой поверхности, сухих кустов и медных труб в радиусе двух миль не было не души. И именно сейчас в этот момент когда, о Глубина (!), я… слаб… удушающий голод сковывал все нутро, раздирая желудок до свода челюсти и зуда в клыках. Сглотнув вязкую слюну, я всем существом желал избавиться от этого омерзительного чувства собственной… слабости, грх! Сухие белые губы начали дрожать от сдерживаемой ярости, что обжигающим вихрем бешено бьется в груди и расплылся в широкой кривой улыбке. Слабость в теле и бесконтрольный удушающий гнев в душе. Мне нужна кровь, много, очень много крови на теле, под ногами, в желудке и на клыках. Не моей, нет. Человеческой с глубокими нотами страха и ужаса. Ощутить как набатом бьется в ушах утихающий стук сердца, как отчаянный сиплый на грани слышимости хрип срывается с синевших губ и как заманчиво-сладко нашептывает голос из самой Глубины утягивая в умиротворенную тишину. Хотелось окунуться во Тьму с головой, мерно погружаясь все ниже на самое укрытое мраком дно. Глотнув горячий воздух с примесью пара, я чуть приоткрыл глаза, елейно прорычал:       — Членодырый, а ну-ка выходи.       Не-до-актер, что попытался навеять на меня свой марок, раздосадовано промычал, выходя из сонидо. Его прогнившая тушка предстала передо мной в таком гордом и непоколебимом виде, что мне неимоверно до зуда в клыках хотелось располосовать бесившее лицо с вечной снисходительной ухмылкой. Оросить спрятанную обсидиановую сталь в ножнах и дать в полной мере напиться черной крови этого падшего засранца.       — Яре-яре, — примирительно вскинув ладонь, второй поправляя костяную оправу очков. — К своим собратьям нужно относиться помягче~, — линзы очков мигнули от лучей зенитного солнца и орлецовые глаза с превосходством и интересом осматривали меня, задерживаясь на постепенно затягивающейся, но до сих пор открытой ране.       — На твоем месте я бежал бы без оглядки, членодыр-рый, — предупредил этого засранца, незаметно для его взора дотягиваясь до рукояти клинка. Знакомый обжигающий холод пробежался по венам, царапая острыми когтями нутро.       — «И поэтому ты натравил на меня породистого пса?», — не своим голосом заговорил Гранц.— Не порть мне спектакль, Зангетсу~, — его губы дрогнули, и в глазах появилась искра вязкого Глубинного безумия. Утягивая в свою бездну Гранца, она пронизывала его насквозь холодными, обманчиво мягкими щупальцами, ласково оглаживала черную душонку и приторно-сладко нашептывала затуманенному разуму. Ублюдок актер пал на самое дно, потеряв свою личность в аспидной мгле. Гранц знает что значительную часть силы я оставил в бою с отрядом Кучики. Знает и без зазрения самосохранения пользуется этим мигом, когда он может глядеть на меня как сейчас — с чувством презрения, самовлюбленности и упованием того, что у него в ногах сижу обессиленный я. Сильнее сжав шершавую рукоять клинка, с предвкушением ощущая как от гнева и ярости энергия постепенно струиться по жилам, наполняя горькой, вязкой с привкусом железа и соли рьяцу.       В нос ударил запах приближающийся смерти, и мне неимоверно захотелось сплюнуть вязкую горечь, осевшую на языке. Теперь Гранц больше не Гранц, а чертово Тьмы безумие, поселившееся под личиной падшего. Тьма будто нависала над ним, пока он возвышался надо мной, поглаживая серую с голубыми, бьющимися пульсом, прожилками рукоять клинка.       — Повтори, Занге~тсу~, дава~й, — его бледные губы расползлись в кривой тронутой сумасшествием улыбке, искажая в гримасе голой ярости и торжества лицо.       В горле засвербел смех, хотелось запрокинуть голову, подставляя лицо под обжигающие лучи солнца, и засмеяться в рожу засранца со всей брезгливостью, издевкой и вызовом. Хотелось плюнуть ему под ноги, показывая, что я думаю об его словах. Хотя, почему «хотел»? Я сделал это, дерзко и снисходительно вглядываясь ему в глаза.       — Иди сюда, я сделаю тебе еще пару лишних дыр, — клыки резали, ныли и сверкали в оскале. Пропитанные жилы гневом, раскаленным металлом, пронзали предвкушающую кровь душу, зарождая глухой рык в горле. Жажда крови — волнами исходившая из грузно бьющегося сердца — разжигала тягучую, бурлившую от гнева рьяцу. Ладонь до тихого скрипа сжала черную рукоять, на пару миллиметров оголяя обсидиановую сталь клинка.       Гранца перекосило сильнее, превращая когда-то человеческий лик в затуманенное смурым дымом морду Глубинного монстра. Скачущая по жилам горькая рьяцу, вырвалась с воем из тела падшего, окружив его, поднимая ворохи песка и камней в воздух. Засмердело гнилью, смертью и сладким отголоском безумия настоящего Гранца. Сжимающая когтистая ладонь рукоять, слитым движением и звоном стали оголила длинный клинок, сверкнув в свете зенитного солнца острием. Весь вид падшего громогласным ревом высказывал предвкушение и торжество. Медленно, как в дешевом кино, Тьма занесла над орлецовой головой клинок, пропитывая его черным безудержном гневом и неукротимым зверством.       — Все имеет свой закат, — рычание было грубым, прерывистым и наполненный жгучей ненавистью. — Даже такое жалкое существование как твое! — и рука, не дрожа в сомнение, резко опустилась… — Я отрицаю! … и со звонким скрипом встретилась с преградой?       Передо мной с тихим перезвоном появилась ослепляющая вспышка света, оглушая чистым щебетом белой рьяцу, не давящей, сжимающей все нутро в смертельно холодных тесках, а обволакивающей, оттесняющей горькую и вязкую рьяцу за перезвон щита. Зажмурив глаза от боли — белая рьяцу подобна венериной ловушки для Глубинных — услышал полный отчаянной боли и ярости вой Тьмы.       — Сэр, вы не ранены? — женский голос раздался сверху. Приоткрыв резавшие глаза, увидел, как перед щитом взмахнули полы черного подрясника и как рыжие локоны взметнулись от поднявшегося ветра. Передо мной склонив голову, стояла человеческая женщина сверкающая карими глазами. Нет… не человек… Поднебесник. Эта сучка Братства. Ее глаза обеспокоено, с толикой наивности, осматривали меня и с чувством раздражения ощущал, как все нутро обжигает гелиодором. Она — прямое воплощение смерти в Глубине. Белая рьяцу жгла, обволакивала в удушающие объятия, и я чувствовал, как на шее затягивается раскаленная удавка. — Позвольте помочь.       В руках Поднебесной женщины раскачивался на серебряной цепочке сияющий аквамариновым светом цветок. От него исходила значительная часть белой рьяцу, но вот редкие импульсы, исходившие из самого сердца цацки, имели привкус крови и острой злобы. И именно эту руку, оплетенную серебром цепи, протянула ко мне «сестра». «Позвольте помочь» — передразнил ее, кидая на мгновения взгляд на Гранца, и увидел, как останки догнивают в ярком золоте рьяцу. «Поднебесная тварь» — их здесь двое. Золотая энергия, принадлежа сильному члену Братства. От нее так и исходит безудержный огонь силы и импульсивность. Че~рт! Продолжая сжимать шершавую рукоять клинка, потянул на встречу свою руку, чтобы схватить тонкую шею в открытом вырезе подрясника. Хоть одну, но утащу «набожную святошу» в самые чертоги Глубины, туда, где обитают пустые монстры без лица; туда, куда не достанет ваше проклятое Братство!       Под пальцами сладко заполошно скачет пульс, слух уловил громкие удары сердца Поднебесной, чей стук слащаво отдается в сознании. И тот голод, что спрятался за гневом от встречи с Гранцем, вновь засвербел клыки, впивающиеся в нижнюю губу. Мне хотелось впиться в ее бледную шею, услышать утихающий стук сердца, хриплое прерывистое дыхание и ощутить вкус крови и трепетного страха. Ощутить, как ускользает ее жизнь из пока теплого тела. Приблизив к себе покрасневшее лицо, вздохнул и раздраженно оскалился: запах женского тела и пота, а еще махровый аромат шабо. Но не было того, что я хочу услышать — где страх? Где трепетно-сладкий аромат страха?! Почему эта Поднебесная тварь не боится меня?!       Всматриваясь в расширенные карие глаза — и там не видя страха — сильнее сжал хрупкую шею, слыша как с розовых губ сорвался сиплы выдох. Она, не поднимая рук, просто смотрела на меня настороженно и уверенно. И вера не в себя, а…       Нутро обожгло ядовитой янтарной рьяцу. Яркий неугасаемый огонь начинал плясать во круг нас, сжигая медные трубы, нагревая до ужаса сухой песок и раскаляя воздух до боли в легких. Давя немыслимой силой на душу, обжигающий огонь раздирал с шипением белую кожу, оставляя алые ожоги от своих языков. Он сжигал меня из нутрии, окольцовывая в движущее пламя.       Ладонь, сжимающая женскую шею, ослабла от резкого импульса разъяренного золота, кружившего с яростным ревом и наседавшего только на меня. Поднебесная женщина сочувственно смотрела на мою раздирающую боль, пока ладонь не разжала крепкая рука второго Поднебесного. И за место рыжей женщины перед глазами появился переливающийся оттенками шар. Венерина ловушка.       Блядство.

***

Если это Глубина, то меня начинает это бесить.       Первое что я ощутил это дразнящий терпкий запах спирта и лекарств. Следом пришла стенающая боль в мышцах и удушающий, раздирающий сердце, жар в груди. Все мое тело кололо, било мелкой дрожью, с губ срывались неслышные хрипы, а вязкая, когда-то горькая рьяцу отдавала приторной отдушкой с раздражающим привкусом шабо. От меня пахло как от Поднебесной рыжей женщины, чей напарник отправил Гранца к праотцам. Жаль, что падшего засранца убил не я. Опираясь на кровать, под ладонями чувствовал мягкость ткани, упругость матраца и ставший назойливым запах крови. Взгляд начал блуждать по палате и, не стесняясь выматерился вслух, когда понял, где оказался: я находился в Соборе Братства, в лечебном крыле на втором этаже! Все те же раздражающие белые стены, бесивший портрет старика; однако перевел взгляд на окно, и мои губы исказились в гримасе — до безобразия знакомое изумрудное свечение от деревьев, позабывшееся лазурное небо и разнообразные ароматы рьацу витавших в воздухе: кислые, сладкие, терпкие, иногда горькие и острые.       Почувствовалась слабая нота крови и, облизнув губы, ощутил чистые вкус железа и соли без примеси горечи. Вкус не моей крови. Стерев пальцами остатки увидел темно-алые разводы — моя кровь была черной, вязкой и до ужаса горькой. И пальцы, рука была загорелой, с грубыми мозолями от черствой рукояти клинка. Еще один нюанс — на территории Братства падший сгорает от чистоты белой рьяцу, оставляя за место себя гниль. Я дышу свободно, без боли ощущая вкусы знакомых рьяцу, знакомо давящих своей силой. Это чертво блядства Глубина. Провожу рукой по волосам, и на глаза падают яркие гелеодоровые локоны. Это не мои волосы и не мое тело. « — Это мое тело, придурок! И если с ним что-нибудь случиться!» В сознании набатом разнесся чей-то хриплый голос. Хотя не чей-то, а…       Ичиго Шиба третий Старший брат одиннадцатого отряда. Девятый по счету подопытный проекта «Вайзард». Охотясь на падших, Братство сливаются с первыми и получают контроль над черной рьяцу оставаясь владельцами «правильного пути»; но были такие случаи, когда падшие оказывались сильнее Поднебесных, захватывали контроль над разумом, отправляя настоящих хозяев тел в самые далекие закоулки души. Дверь в палату открылась и вошла знакомая рыжая женщина. Тогда ученые Братства создали Проводников душ, для того чтобы Поднебесные могли полностью контролировать падших в своих сознаниях.       — Шиба-сан, наконец-то вы очнулись! — в мягком голосе было облегчение, нежность и сладкая радость. — Унохара-тайчо говорила, что вы пробудете без сознания долго, но не настолько, — сказала… « — Иноуэ-сан станет твоим Проводником, Ичиго»       Одетая в тот же черный подрясник Иноуэ с тихим шелестом подола подошла к кровати, приседая на край и беря холодными руками не мою ладонь. Нос уловил теплый аромат женского тела, шабо, лекарственных трав и сладкой нотой смущения и радости. Она беспокоилась за своего мужа, который сейчас яростно бьется в своем же сознании. Губы хотели дрогнуть в ухмылке, но я сдержался.       — Не беспокойся, детка, — прошептал не своим низким голосом, протягивая вторую ладонь к розовой щеке. Под пальцами скользила теплая мягкая и упругая кожа, и, наверное, до безобразия сладкая и сочная. — Когда рядом ты все проходит моментом. « — Убери от нее свои руки, ублюдок! Не смей ее трогать!»       Его золотая рьяцу обжигающей волной прошлась по телу, ударяя немыслимой силой по душе. Вздрогнув от накала ядовитого золота, сдавленно зашипел, хватаясь сильнее за холодные руки Иноуэ. Вскоре Ичиго пробьется сквозь свое сознание и вытолкнет меня. «Интересно, какого это когда твое тело трахает жену, а ты ни-че-го не чувствуешь, а ягодка?» Ответом мне стал яростный вой, пропитаный голой яростью и гневом. «Не будь жадным, я два столетия не знал женщину»       — Падший буянит, — сипло выдавил я, притягивая рыжую женщину к не своему телу. — Помоги мне, — взглянул в сверкающие карие глаза, и увидел там слепую всепоглощающую влюбленность. Да ты прям везунчик!       Губы были мягкие, чуть теплые, наполненные ароматом раздражающего шабо и вкусом жженого сахара. Пряная нота поддразнивала обоняния, пробуждая скрытый огонь желания женского тела. Оглаживающая щеку ладонь, плавно, еле касаясь кожи, опустилась на шею — темные следы от моих рук ярким пятном выделялись на бледноватой коже — очертила контур воротника подрясника, расстегивая белые пуговицы. Ладонь опустилась еще ниже, оглаживая ключицы, и остановилась между грудями, ощущая, как набатом отдается в сознание иступленный стук сердца. « — Не смей!»       Иноуэ была мягкой, трепетной, и теперь ее белая рьяцу не выжигала все нутро, а ласково обдувала терпким ароматом желания. Иноуэ хотела не только это тело, но и саму душу Ичиго. Ха-ха, прости детка, но наша ягодка вне зоны доступа. Обхватив рукой за талию, чуть приподняв, опрокинул женщину на постель, нависая сверху. «Эй, Ичиго! Твоя детка как любит? Нежно или жестко?» « — Я стану твоим палачом, мразь. Ты будешь вечно висеть на цепи!» «Хм. О твоей же репутации "хорошего мужа" беспокоюсь» В ответ полыхнуло золотым ядом.       Иноуэ откинула голову назад, прекращая терзать в ответ губы, пронзительно посмотрела не в мои глаза. Ее глаза хоть и были окутаны дымкой желания, но сам взгляд заглядывал в самое сердце. А она не так наивна и глупа.       — Нас ведь предупреждали, что рьяцу может измениться, — вычленил из памяти ягодки, разговор с Маюри, продолжая поглаживать пышную грудь, чувствуя, как быстро и громкое бьется ее сердце.       — Просто странно, будто ты это не ты, — шевельнув припухшими губами, женщина чуть внимательнее присмотрелась. Да чтоб тебя! « — Не верь ему, Орихиме!» «О-о, я передам ей твои слова, ягодка»       — Верь мне… Орихиме.       Вновь прикоснувшись губами, свободной ладонью провел по мягкой ткани подрясника, останавливаясь на выпирающем остром колене. Как давно я не ощущал трепета женского тела, вкуса губ и аромата острого, терпкого желания. Сгорая в собственном желании, сдернул вверх подол длинного платья, сетуя на мешающее тряпье, провел по гладко и упругой коже ног вверх, к романтично выглядывающемуся нижнему белью. Терпкий аромат стал насыщеннее. «У твоей женушки милое бельишко»       Тут же несравнимо полыхнуло первобытным гневом, до ужасающей боли сжигая задыхающуюся душу. Его чертов золотой яд ударами бил по сознанию, ломая толстые стены в щепки, и с яростным ревом выдергивал меня из тела. Я видел, как вскрикнула Иноуэ, видел, как загорелые не мои руки начинают бледнеть, и услышал, как с грохотом отворилась дверь. « — Отправляйся обратно!»       Золотая рьяцу наплывала резкими импульсами, окатывала все тело, скручивая каждую мышцу и выворачивая полностью наизнанку. Слышал собственное рычание вырывающиеся из груди. В глазах начинало темнеть, и я понял, что ягодка начинает пробиваться через последнюю преграду. Тьма наступила неожиданно. Я стоял посреди обломков стекла, настороженно ожидая продолжение раздирающей боли; но была только тишина с гуляющим ледяным ветром. Мои губы скривились в ухмылке, и я ощутил привычный горький вкус собственной крови. Душа падшего помещается в мобильную тюрьму, она же запечатывается в сознании новоявленного вайзарда. При необходимости в силе первых, происходит временный диссонанс, когда телом могу управлять сразу две души. Для особо тупых перефразирую — какая душа сильнее, такая и будет руководить парадом.       — А мне понравилось, — собственный голос срывался в рычание. — Слышь, ягодка! Ты станешь падшим и тогда все твое станет моим! Когда я выберусь, обязательно пожму руку умному ублюдку Маюри.