shameless

- Ну, вообще-то, - говорит засранец Техён, и Юнги кажется, что это Архангел Михаил заносит над его головой свой огненный меч, чтобы свершить кару за все свершённые непростительные грехи, – ты просил его поцеловать тебя, так-то. В губы, если быть до конца откровенным. - О, боже. «О, боже», - говорит Юнги, и медленно опускает голову, закрыв беспощадно пылающее лицо ладонями. Наверное, это конец. Конец всего на свете, потому что от этого позора не избавиться, не смыть его ни кровью, ни спиртом, и если сваливать, то в другую страну. Как минимум. О спирте. Больше ни капли, никогда, нет. Второго такого кошмара Мин Юнги не переживёт – инфа с гарантией. - Серьёзно? – тихо пищит он задушенной мышкой, и чувствует себя настолько жалким, даже бездомного котёночка под дождём жальче. – Нет, о, нет, не отвечай. Техён молчит, но человеческого в нём исчезающе мало, поэтому он отвечает наперекор. Может, краснеющий и задыхающийся хён – это зрелище в его вкусе. Извращенец. - Если тебя это успокоит хоть немного, - тянет Техён, и Юнги чувствует, что задыхается, - то это слышал только я. Ну, кроме него, конечно. Юнги тихо скулит, но это и правда немного утешает, потому что с одним Техёном можно договориться. Можно было бы, если бы не «но», без которого, естественно, никуда. - Ну, - тянет этот ужасный ребёнок, - если не считать Чимина, – (у Юнги что-то дёргает в груди), - и Чонгука, - (Юнги чувствует, как его пришибает бетонной плитой весом в тонну), - и ещё Хосока, - (на Юнги падает ещё одна плита, и он перестаёт дышать вовсе.) Это просто полный провал. Это позорище, какого нарочно не придумаешь, да и случайно такое могло случиться с одним из миллиона, раз в тысячелетие, да и то только при определённом положении всех ближайших и дальних планет. Юнги настоящий счастливчик. Просто на зависть. Первый претендент на премию Дарвина «за самую нелепую смерть». Со стыда. - Ну, - говорит Техён, и ни капельки не уважительно хлопает горячего, нервного, всё ещё похмельного (о-хо-хо) хёна по плечу. - Молчи. Молчи, Тэ, я реально ничего не хочу знать больше, я не хочу, я не переживу ещё информации, ни грамма. Но Техён был бы не Техён, поэтому он договаривает, понизив голос до томного полушёпота, гад такой, подонок. - Ну он не очень-то расстроился. Даже покраснел немного, улыбался до ушей, ну ты знаешь, как он умеет. Правда, решил, что ты бредишь, и очень попросил меня отправить тебя спатеньки. Что я и сделал. Я послушный мальчик и слушаюсь хёнов. - Тогда хули ты не молчишь-то… Ким Техён не молчит, потому что он любит бить лежачих. - Зато, можешь успокоить себя тем, что остальные пара десятков человек, что слушали твои пьяные, но безмерно нежные бредни, тебя не знают, а значит, вроде как и не считается. - Заткнись, - стонет Юнги, и он, кажется, вообще без шуток готов расплакаться от осознания этого всего, Техёну даже делается его жаль. Немножечко. – Просто заткнись, я умоляю тебя, иначе я причиню тебе физическую боль. Техён поднимает руки, демонстрируя полную безоружность и готовность выполнять требования агрессора, и просто улыбается, даже, в целом, беззлобно. Юнги клянётся себе больше никогда, никогда, никогда не пить алкоголь. Ничего, крепче и больше смешного минимума, потому что ещё один сеанс вот такого ужаса он не переживёт точно. Ему так стыдно, господи, так стыдно, что даже головная боль теряется, ускользает от понимания, как и пересохшее горло. Юнги жарко, и кажется, что кто-то, куда более жестокий, чем этот засранец Техён, держит за горло цепкими пальцами, не даёт ни вдохнуть, ни выдохнуть, и от этого жар приливает к щекам, и поднимается страшный гул в ушах. - Слушай, - прорывается через этот гул голос Техёна, будь он трижды неладен, и в голосе его словно даже сочувствие. Впрочем, Юнги не дурак, и на такие уловки ни за что не попадётся. никогда. - Слушай, хён, а ты что, серьёзно? Ну, в смысле, к нему. Все эти охи-вздохи, красные щёчки, дрожащий голос, масляный взор… ты что, правда, в него… - Исчезни! Захлопнись и исчезни! Не хватало только этому придурку исповедаться. Юнги иногда умеет так рыкнуть, что кто хочешь по струночке ходить будет, даже его не самый сговорчивый начальник. И вот сейчас он именно так рычит, и смотрит зло-зло, сузив чёрные глаза, и Техён затыкается моментально, и даже опускает взгляд. - Ладно, ладно, я понял, хён. Я понял всё, не злись так. Когда Юнги остаётся один, он, наконец, падает лицом в подушку, и тихо протяжно стонет. Всё нутро выкручивает, словно кишки на вилку наматывает, а всё остальное просто тянется за ними. От невыносимого чувства стыда всё ещё хочется плакать, натурально слезами, без преувеличений. Не так, чтобы Юнги хоть когда-нибудь льстил себе настолько, чтобы выдумывать какие-то там мифические шансы на руку и сердце этого добродушного дурака, но после вчерашнего их не осталось точно, даже если и были. «Как твоя головушка, горемычный?» Юнги читает это минут через десять после сигнала телефона, когда находит в себе силы пошевелиться и открыть глаза. И моментально задыхается пуще прежнего, потому что в графе «от кого» значится бесконечно нежное и очень личное «Джуни-разрушитель», и к этому Юнги, конечно, никак не был готов. Но он не успевает ничего даже подумать толком, потому что телефон пищит снова. «Тэ тебя хорошо доставил домой? Я волнуюсь за тебя», а потом «Ты вчера был настолько милым, что я улыбаюсь до сих пор», и ещё «Даже не знаю, насколько ты был серьёзен, но моё сердце трепетало», а после «Ох, надеюсь, я не разбудил тебя!», и куча разноцветных эмоджи. Юнги на автомате пишет «не разбудил», и больше не пишет ничего, в основном потому что пытается хотя бы немножечко дышать. В смысле, «милым»? В смысле, «трепетало»? В смысле «до сих пор»? Юнги глупо хлопает глазами, глядя на гаснущий раз в минуту дисплей, долго-долго. Он смотрит на все эти сообщения, и не может понять, где именно подвох. Что именно не так. В расплавленном сознании мысли ничуть не твёрже, и Юнги только чуточку вдыхает спёртый воздух, и не знает, как жить дальше. Как оторвать взгляд от всех этих слов. Как выжить после того, как подвох всё-таки найдётся. «Тогда я могу принести тебе воды и аспирин. Если честно, я уже пришёл и стою под дверью». Юнги снова стонет и снова в подушку, потому что этого просто не может быть. Так не бывает, и он всё ещё спит, вот оно что. Он всё ещё спит, и просыпаться совсем не хочет. Вместо того, чтобы сказать это ртом, он пишет «дверь не заперта», и с замиранием сердца, весь замерев, он слушает, как поворачивается дверная ручка, как по заваленной всяким хламом общажной комнате звучат мягкие, чуть шаркающие шаги. Юнги чувствует спиной, затылком, как Намджун смотрит на него, как смотрит и улыбается. - Привет, - шепчет он своим круглым, невыносимо добрым, невозможно мягким голосом, в котором маленький Юнги тонет, тонет, тонет. – Садись, я принёс тебе холодную воду, стакан и шипучку. Юнги не может, он не может. Потому что у него асфиксия, кислородное голодание, и бред, манящий прекрасный бред на этом фоне. А Намджун садится на край кровати, и та приветливо скрипит. Потом Юнги слышит, как вода льётся в стакан, как падает в эту воду таблетка, как привлекательно и ласково она шипит, растворяясь. Болеющий организм берёт своё, и поднимается вопреки воле (безволию) сознания, чтобы жадно выпить всё до капли. - Спасибо, - смотреть на Намджуна Юнги никак не может, поэтому он сидит, как был: лохматый, помятый, в чёрной прокуренной толстовке и с голыми тощими ногами. Ужасно хочется ноги укрыть, но Намджун так сидит, что это невозможно. А Намджун сидит себе, улыбается, и рассматривает совершенно бесстыдно, так, словно имеет на это право, словно Юнги ему безраздельно принадлежит. Имеет, ещё как. Принадлежит, конечно. Только они об этом не договаривались, и Юнги всё равно ужасно неловко, и всё так же болезненно стыдно за свои вчерашние глупости, и за прискорбный внешний вид, и за голые ноги тоже. - У тебя трогательные коленки. И синячки похожи на маленькие галактики. Юнги только кусает губу и молчит, потому что голос никак не слушается. Что же это за сон такой, такое наказание. Не живут после такого, проснувшись. - Я могу поцеловать тебя сегодня, раз вчера не вышло, если хочешь. Намджуна, кажется, ничего не смущает, и он, зачем-то, накрывает большой тёплой ладонью маленькую острую коленку, и заглядывает в лицо. Юнги вспыхивает, как закатное солнце. - Я ещё зубы не чистил. - Ну и что? – Намджун пожимает плечами. – Или ты вчера не серьёзно? - Серьёзно! – Юнги всё же вскидывается, шипит от резкой головной боли, но больше не успевает ничего, потому что очень сложно оправдываться, когда тебя не просто по коленке гладят, а ещё и в губы целуют, хорошо так, медленно, но совсем не робко. Юнги дуреет, господи, он с ума сходит, и молится лишь, чтобы не просыпаться ещё немного, ещё немного, ещё… И, конечно, Намджун понимает о нём всё и сразу, и шепчет прямо в рот такое, от чего из Юнги через макушку выходит душа, облетает круг по комнате, и кое-как возвращается обратно в тело. - Просто повторяй за мной, - говорит он ласково-ласково, - делай, как я, целоваться совсем не трудно. Душа возвращается в тело, но тело это горит, и, кажется, прогорает дотла, потому что невозможно испытывать больший стыд и большую неловкость. Но Намджун, большой и бесконечно добрый, улыбается, и держит под затылком и под рёбрами (и под рёбрами в глубь тоже), как в кино, только по-настоящему держит, крепко очень надёжно, и ничего больше не говорит, только целует. И бескрайний стыд становится бесстыжим счастьем, огромным и лёгким, как небо над головой, как небо над головой, как небо над головой. OWARI