всё обретает смысл.

С чего начать, когда хочется творить? Застой в жизненном течении, мыслях, чувствах необратимо приводит к затишью в творчестве. Ты уже не помнишь или не знаешь, как это – подловить момент для фотографии, написать пару строк в блокнот или набросать эскиз в потрепанный с годами альбом. Насильно усаживаясь за работу, не можешь выдавить из себя ничего путного. Фальшь чувствуется моментально: рвутся тетрадные страницы, комкаются альбомные листы, нервно удаляются неудавшиеся кадры. Без вдохновения и запала всё кажется неправильным, бессмысленным и абсолютно пустым. В голове вопросы в духе «Как ты докатился до такого?» и «Когда это, чёрт возьми, закончится?». Но чёрные полосы не бывают короткими. Апатия не выпустит тебя из своих цепких лап, пока ты не найдешь смысл. Легко ли его обрести, когда в последние годы он утерян во всём окружающем: увлечения, работа, личная жизнь? Не радует ничего. – Почему в фильмах главные герои, неудачники со стажем, так быстро получают счастье? – Неожиданно спрашивает Ваня, затягиваясь какими-то дешёвыми сигаретами. Других в маленьком магазинчике возле дома попросту не было. – Потому что хронометраж киноленты значительно отличается от хронометража жизни…– Сухо выпаливает Мирон и закрывает нараспашку отворенное окно. Март, хоть и весенний месяц, не радует солнечной и теплой погодой. Тем более в Петербурге, количество подобных дней в котором, кажется, существенно сокращается ежегодно. В последнее время Евстигнееву это даже по душе. Погода соответствует внутреннему состоянию: сыро, зябко и пасмурно, без перспектив на прояснение. Вся эта депрессивная воронка разразилась уже давно. Обычно это не случается после серьёзного потрясения, трагедии или трудного дня. В такие моменты ты стараешься крепиться, держать себя в руках, и нередко выглядишь бодрее остальных, поддерживая в окружающих в е р у. Но однажды, в самое обычное пасмурное утро [такое, как сегодня], ты просыпаешься и осознаешь, что опустошён. В тебе самом в е р ы нет. А была ли она вообще, и как давно ты успел её проебать? Вопросы риторические, ответов на них не даст ни один человек, погрузившийся в бездну. С этого момента работа становится рутинной, а после каждого отработанного дня хочется проблеваться в туалете бара на окраине города парочкой бутылок недорогого пойла. Хобби не кажутся больше любимым занятием, и вообще интерес в выбранном увлечении ставится под сомнение. Люди вокруг не вызывают желания тратить энергию даже на банальное «привет». Еда, музыка, сигареты теряют привычный вкус. – Настя меня бросила. – Звучит спокойно, как констатация факта. Ни боли, ни обиды – только безразличие. – Двум вечно копающимся в себе людям не место в одних отношениях. К тому же, без чувств они обречены на провал. Кто-то должен тянуть тебя вверх и вдохновлять. – Да кому это нужно? Вопрос, засевший в голове неожиданно на долгий период, испортил заслуженный месяц отдыха очередной нерешенной задачей. Действительно, кому это нужно? Родственной душе? Друзья всегда твердили ему о том, что найденный в чём-то смысл не что иное, как временное явление. Истинный толк человек может найти лишь после встречи с родственной душой, существование которых Ваня яростно отвергал. Пролистывая диалоги в телефоне, он задумывается всё больше. Рудбой: Я же испытывал что-то! Конечно, недолго, но нет основания сомневаться в этом. Мирон: Это лишь подсказки, что ты двигаешься в верном направлении. На пути к своему человеку. Рудбой: Никогда бы не подумал, Мирон, что ты станешь отвергать рациональное мышление и будешь полагаться на случайности. Звучит сопливо. Телефон с грохотом летит на пол. Как же заебало искать ответы! Как же трудно жить, не понимая ничего вокруг и не чувствуя интереса! Как сложно чувствовать себя непонятым даже близкими людьми! По их словам можно было понять, что с появлением родственной души всё изменится. – Где ж тебя, блять, тогда носит? Ваня вышел из дома впервые за две недели. Слякоть просачивается в не по сезону подобранную обувь. Потоки морозного ветра шквалом пробираются не только под куртку, но и в сознание, расчищая уставшую голову от лишних мыслей. Евстигнеев не помнит цели своей прогулки, не знает точного маршрута, но просто бредёт по закоулкам, чтобы не быть пойманным суетящимися людьми и мельтешащими автомобилями. По инерции схваченный со стола фотоаппарат теперь только мешался и напоминал о годовалом перерыве в творческой деятельности. Заваливаясь в очередной тесный дворик с аркой, типичный пейзаж для Питера, парень просто плюхается в то ли подтаявший, то ли подледеневший снег, истуканом пялясь в арочный проём. – Чтобы выйти отсюда, достаточно встать и пройти через арку, дядь, – неуместный насмешливый комментарий выбивает из состояния оцепенения. Теперь явственно ощущается холод. Пальцы рук трясутся аки у больного Паркинсоном, потрескавшиеся губы сравнялись по цвету с трупным, а уши гудят, подавая сигнал о поднимающейся температуре тела. – Остроумно. Рудбой не видел лица незваного собеседника и намеревался показать тому свою невозмутимость, чтобы побыстрее от него избавиться. Мол, сидеть здесь в снегу, трястись от холода и пялиться в пустое место – это по плану, всё так и задумано изначально. Поэтому с места он не сдвинулся и, кажется, даже не моргнул. Однако нарушитель спокойствия не собирался отступать. – Зачем строить из себя не ебаться загадочного творца и выдающегося гения, если у тебя мокрые штаны, и ты выглядишь нелепо, если не сказать, убого? – Не унимался парень. – За тем, что так и есть. – С самооценкой у тебя всё окей, я смотрю. Но репутация всё-таки подмочена! – Собеседник засмеялся, указывая на насквозь промокшие брюки. – Ты сюда покурить вышел? Вот и кури. Ваня отвечал надменно, безэмоциально, даже не удосужившись взглянуть в сторону насмешника. Это вообще было его стилем общения чуть ли не с пелёнок. Оттого и Рудбоем кликают, потому что грубый, недружелюбный. И скалится постоянно словно зверь, посему сценический образ – это монстр Охра. Оба псевдонима вовсе не альтер-эго, а самое натуральное отображение реального положения дел. – Ты замёрз, трясёшься весь. Хочешь чаю? – Парень сменил язвительность на заботу. Звучало даже мило. – Залей его себе в глотку, чтобы не пришлось так много разговаривать. По звуку удаляющихся шагов было понятно, что тот явно был оскорблен поведением Евстигнеева и решил его не доставать. Ваня хотел продолжить свое одинокое пребывание в отрешении, но то ли любопытство, то ли ебучая фраза о подсказках, некогда написанная Мироном, заставила его обернуться. Сердце пропустило удар, а потом бухнуло с такой силой, что можно было подумать, будто оно застряло в рёбрах. Отдаляющаяся худощавая фигура в черном одеянии, замкнутость серых бетонных стен старого дома на окраине Питера, грязный снег и исчезающий дневной свет – картина тленного бытия, получившая отклик в воображении Вани. – Замри! – Крикнул он и включил аппаратуру, мгновенно выкручивая необходимые настройки. Выкрик звучал как приказ. Даже покидающему двор парню он показался убедительным, чтобы остановиться, хотя тот был не из робкого десятка и мог спокойно отослать в путешествие нахуй, например. Распластавшийся на животе и промокший Рудбой, пошедший внезапно снег, звуки затвора камеры – примерно так выглядит вдохновение, интерес, увлечённость, желание. Спустя пару минут стояния в позе статуи, парнишка всё же решается подать голос: – Дядь, если собрался стрелять, но никак не можешь выбрать, куда, то давай в голову. Пощади, не хочу умирать в мучениях. – Ты забавный, – Евстигнеев громко рассмеялся над колкостями нового недознакомого. – Можешь расслабиться. Это было странно, прости. – С каких пор ты сменил гнев на милость? Фигура поворачивается лицом к Ване, улыбается, но с места не двигается. Рудбой по-прежнему лежит на снегу, периодически поглядывая на экран фотоаппарата, затем на собеседника. Спереди болтливый парнишка выглядит так же фактурно, как и со спины. Симпатичный, улыбчивый и до жути…вдохновляющий? Евстигнеев ещё не раз бы его сфотографировал. В его голове отчётливо всплывают картины различных локаций, поз, ракурсов, которые можно было бы использовать. От этого на душе почему-то становится тепло, спокойно. В мыслях только идеи, никаких навязчивых вопросов и нерешённых задач. Всё в один миг становится так очевидно, что не требует никаких объяснений. – Что ты говорил по поводу чая? – Внезапно спрашивает Рудбой. – Тебе бы не помешал ещё плед и сменная одежда! Он подходит ближе, подаёт руку, помогает подняться. Взгляд на взгляд, улыбка на улыбку, прикосновение рук. И сразу всё обретает с м ы с л.