"Майская стужа"

      « <…>варя 1942 г. Второй день не выдают хлеб. Вкус и запах столярного клея уже осточертели, но они лучше голодной смерти. Постоянно хочется спать, <…> одеяла уже не греют. Страшно хочется к Антону — второе мое желание после хотя бы черствой корки. Антон всегда был теплым, <…> в его руках так легко было согреться. Нужно выжить, чтобы встретить его живым, а если не суждено, всегда можно отдать все свои карточки голодным сиротам. <…> уже не страшно.»       Перьевая ручка выпадает из ослабевшей руки на бумагу, смазывая еще несколько строчек, и Арсений устало припадает спиной к жесткой спинке скрипучего стула. Уже светает, можно потушить эту ужасную коптилку, накинуть на плечи что-нибудь потеплее и отправиться в очередной раз отстаивать бесконечную очередь за хлебом. Или можно плюнуть на это и уйти прямиком в театр, пусть на голодный желудок.       Театральные труппы эвакуировали еще в прошлом году, кажется, где-то в начале зимы, отправили в Киров на более спокойное и сытое житье, но Арсений ехать не захотел. Он так много усилий приложил, от столь многого отказался, чтобы оказаться в Ленинграде, и бежать отсюда, пусть даже себе во благо, он не хотел. Тем более, Антон где-то рядом, воюет совсем неподалеку. Это придавало сил, подпитывало надежду.       А еще были дети. Около дюжины, которые прибегали прятаться в подвалах театра, греться, кутаясь в брошенные в спешке костюмы. Многие остались сиротами и сами умирали от голода, кому-то было не больше двух лет. Сначала Арс просто смирился с их присутствием, потом начал развлекать их, как мог. Он все же актер. И мертвые, пустые глаза детей зажигались, звучал смех, пока они наблюдали эти странные и смешные постановки одного актера, половину из которых Арсений придумывал на ходу.       Время шло, и количество зрителей постепенно уменьшалось, пока не остались лишь девочка, явно когда-то жившая в богатом доме, и мальчишка, весь ободранный и покоцанный, отморозивший себе два пальца.       Записи в дневнике становились короче — кончались чернила и силы. К концу января стало чуть легче, но это облегчение казалось пушинкой по сравнению с висящим на шее камнем.       И тут — внезапно, как порыв злой и острой метели — в промерзшей и прокопченной квартире Арсения объявляется Антон, находит его спящим, забирается холодными руками под одеяло, влажно ловит губами уголок губ и горячо дышит, согревая посеревшую кожу. «Сеня, Сень», — шепчет с такой нежностью, что сердце, уже давно бившееся на автомате, начинает чуть ли не петь. Арсений просыпается почти сразу же, но не понимает этого, уверенный, что видит сон, а потом Антон легонько, почти игриво, по-старому, кусает кончик носа Арса, и тот наконец понимает — не сон, не рай, Антон действительно с ним. И сам цепляется руками за чужую шею, почти воет, не сдерживая слез.       Моменты ласки и нежности вскоре прекращаются, когда Антон узнает, что Арс остался в этом холодном аду, помахав ручкой отправлявшимся в эвакуацию коллегам. Антон повышает голос, что делал очень редко, не стесняется в выражениях, чего Арсений никогда не одобрял, а потом бросает как-то слишком резко, почти как приказ, даром что служит комротом. «Собирайся. Сам тебя вытащу отсюда».       У Арсения, в общем-то, почти и не было нужных вещей. Большинство — нажитое еще до войны: хорошая посуда, репродукции картин, дорогая одежда, множество книг. Половину из этого он уже заложил за еду, и оставить все это он мог бы без лишней суеты, но…       — Никуда я не пойду, — твердо, тоном уверенного в себе, вполне в своем уме человека. Антон устало трет глаза.       — Пойдешь, — не менее жестко. — Надо будет, на плечо закину и перенесу через Ладожское, ты меня знаешь, Сеня. Вместе подо льдом сгинем — и к черту.       Арсений какое-то время помолчал, не зная, как объяснить Антону ситуацию. Тот в это время тяжелыми шагами ходил по квартире, собирая что-то в небольшой чемодан, а после набросил на Арса чуть поеденный молью зипун, хорошенько замотал его лицо колючим шарфом, не слыша возмущений, и действительно подхватил одной рукой, с горечью заметив, каким его Сеня стал легким.       Антон спешил, потому что времени было мало. Его отпустили ненадолго, пока тихо и спокойно, проведать семью. И не отпустили бы, если он не рвался с таким отчаянием. Антон врал напропалую, припомнил и мать, погибшую в Воронеже еще осенью, и отца, попавшего в плен, и сестру, примкнувшую к партизанам. Никого из них в Ленинграде не было, но там был Сеня, к которому хотелось до дрожи в пальцах, до слабеющих ног. Антон ведь знал, чувствовал, что ни в какую эвакуацию Арсений не отправится, слишком любил этот город.       Поэтому сейчас Антон тащил на себе небольшой чемодан с вещами первой необходимости и парой записных книжек и самого Арсения, который в конце концов вырвался, встал на ноги, увязнув в снегу по щиколотку, и пошел рядом, не решившись забрать у Антона еще и чемодан.       — Поедешь в Москву, — говорит Антон вполголоса, и Арсений едва его слышит. — Или дальше, как получится. Переждешь там, а потом, как только все наладится, вернешься в Ленинград. Я не заставляю тебя бросать его навсегда.       — А ты? Останешься здесь? — спросил Арс, чтобы хоть что-то спросить, как-то унять вой ветра в ушах, отдающийся болью в сердце. Очень холодно.       — Хотят перебросить под Москву, — без интонации ответил Антон, на некоторое время подняв взгляд от заснеженной дороги в серое небо. — А мне без разницы, где умирать.       — Только попробуй умри, — громче, чем хотел, сказал Арсений и стиснул чужую руку так сильно, что боль прошила ее всю, вплоть до когда-то тяжело раненого плеча. Сеня о ранении не знал и не стоило ему говорить, как Антон чуть не лишился руки, поэтому он и промолчал.       — Куда я от тебя денусь, незабудка, — как-то светло и по-майски тепло улыбнулся Антон, чем заставил Арсения покачать головой, отгоняя смущение.       И так они шли, проваливаясь в снег, как можно ближе друг к другу, и казалось им, что на дворе не февраль, а жаркий май 1941 года, когда небо еще было синим, как Сенины глаза, когда мир был проще и счастливее, чем сейчас.