Надежда

Хосок не находит себе места уже третий день. Юнги не объявляется, звонки сбрасывает и в социальных сетях не светится ярким «онлайн», парень будто испарился в один момент, и нет уже его, лишь четкие напоминания о нем и вязкая, мутная безнадега. Он хотел его видеть, просто поговорить с глазу на глаз и понять. Он мог бы даже и отпустить, но перед этим просто увидеть. От неизвестности болит под ребрами, рвет грудную клетку, но так медленно, что он чувствует каждый мясной и костный ошметок, что отваливается под напором нервов, которые расходятся, бьют током и не держат эмоции ровными швами. Альфа и хотел прийти к нему, но папа попросил подождать хотя бы до понедельника, а уже потом идти на разборки — от этого становится только хуже, если честно. Он приходит в университет понурым, плюхается на свое место и даже не обращает внимания на любопытных Чимина и Тэхена, которые сначала расспрашивают, а потом пытаются приободрить и поддержать, хоть и не знают точно, что именно случилось. От этого немного легче, но не настолько, чтобы хотя бы выдавить из себя улыбку. Нужен Юнги, его котеночек, и только тогда он перестанет переживать и волноваться… без него совсем плохо. — Будет сегодня твой Сахарок, — слишком возбужденно шепчет на ухо Чону влетевший Тэхен, а потом обнимает Чимина и шепчет уже ему о том, как у них прекрасно отношения складываются. Мин действительно появляется в аудитории через пять минут. С черными волосами, одетый в блузку с кружевами и зауженные стильные джинсы с какой-то вышивкой. Его взгляд не выражает ничего, он где-то далеко — не здесь и уж точно не сейчас, молча подходит к своему месту и так же молча садится. Его тело — не его душа. Чимин с Тэхеном удивленно переглядываются и уже готовятся что-то сказать, но резкое появление учительницы с папкой по имени «Модульный контроль» заставляет ноги подкоситься, а рот захлопнуться. Она быстро раздает варианты и так же быстро уходит, тонко намекнув, что ответы лежат в её папке, а придет она не скоро, но кто справится быстрее, тот сможет собрать свои манатки и свалить. Юнги смотрит на листок с печатными буквами слишком слепо, но не говорит абсолютно ничего, кажется, даже не думает, пока все копаются в зеленой папке в поисках ответов на свои варианты. Омега сейчас далеко не здесь, ушел в себя, кажется, ещё больше за эти три дня и теперь ни на кого не реагирует. Он лишь вспоминает, прокручивает в голове эти три адских дня. Тетушка Соен дала ему ровно один час передышки, прежде чем зайти в его комнату и перебрать полностью его гардероб, выбросить почти все вещи и даже некоторые фотографии с плакатами. Он пытался её остановить, но тяжелая пощечина ясно дала понять, что с ним будет, если он попытается мешать или противится. А уже вечером она просто усадила его на бортик ванны и перекрасила волосы. Одежда из интернет-магазина пришла только вчера. Сколько он всего выслушал за это время… и о себе, и о покойном папе, даже о Хосоке, который «настырный ублюдок, я ведь ему объяснила уже, что ты его терпеть не можешь». Юнги много думал в перерывах между рыданиями, насмешками и болезненными ударами и решил, что больше он туда никогда не вернется. Лучше сдохнуть на улице, лучше жить в бараках, перебиваясь подработками, но не дома уж точно. Чон идет к учительскому столу, когда ажиотаж, наконец, стихает и фотографирует свой вариант и вариант омеги, потом просто отмечает тесты, делая нарочно несколько ошибок. — Что случилось, котенок? — шепчет Хосок, сжимая под партой ладошку омеги. Тот чуть поднимает голову, позволяя рассмотреть красные глаза. — Одно твое слово и всё закончится, — зло говорит альфа, придвигаясь ещё ближе. Мин тихо всхлипывает, но внимания на себя не обращает, а просто укладывает голову Чону на плечо, прикрывает глаза. С ним так спокойно и хорошо, что хочется просто находиться в его объятиях, не думать ни о чем, знать, что будет завтра, а ещё чувствовать колоссальную поддержку и любовь. Ему теперь все равно, что будет в будущем, главное — не вернуться в прошлое. — Забери меня оттуда, Хосок, я не могу там больше жить, они… — Понял, — альфа кивает и тепло улыбается, а потом нежно целует пальчики возлюбленного. — Чимин, мы заболели. — Понял, валите делать детишек, — кивает староста и одаряет всех лучистой улыбкой.

***

— Наконец-то ты дома! — улыбается Хосок, закрывая дверь квартиры, а потом хватает Юнги за руку, тянет на себя и сладко целует, покусывая нежные губы. Омега глухо стонет в поцелуй, зарывается пальчиками в волосы любимого и чуть сжимает. — Я скучал, котенок, больше никуда тебя не отпущу без себя. Никогда в жизни ты никуда один не пойдешь. — А больше и не надо, — бормочет Мин, смотря на него из-под опущенных ресниц. — Я тоже так скучал, так боялся, что всё… — Ну, маленький, — Чон утаскивает истинного к себе в объятия, прижимает как можно ближе и целует в лоб. — Я же говорил, что не посмею оставить тебя одного с проблемами. Никогда в жизни. Просто всегда помни, что у тебя есть я. А теперь расскажи мне всё сначала, — альфа берет Мина за руку и ведет в гостиную, где усаживает на диван, а потом снова утаскивает в теплые объятия. — Когда я прибежал домой… — Нет, котенок, с самого начала. Я знаю, что тебе больно, но так нужно, попытайся хотя бы. — Хосок, я не уверен, что это хорошая идея, — Юнги отводит взгляд в сторону и отчаянно краснеет. Он не хочет, чтобы его просто считали жалким, половой тряпкой, о которую все вытирают ноги. — Я хочу знать всё. Пойми, я не хочу тебе навредить, а просто хочу разобраться, хорошо? Не стыдись того, что было, это такая же часть тебя, просто она не самая приятная. Ты ни в чем не виноват. — Ладно. Я даже не знаю с чего начать… — омега зарывается рукой в свои черные волосы и чуть сжимает. Страшно до ужаса говорить, да и вспоминать тяжело, но все-таки он отваживается. — Отец не любил папу, они поженились только из-за того, что папа забеременел и отказался делать аборт, а семья отца настояла на том, чтобы внук воспитывался в полной семье, хотя мы были им противны. Поначалу всё было не так уж и плохо, они просто жили, как соседи, даже разговаривали нечасто. А потом они начали ссориться… Я не помню почему, но так сильно, что папа ночью рыдал в ванной, а отец куда-то уходил, иногда доставалось и мне, но это не так важно. В один момент, уже потом, папа просто погас, знаешь… так бывает с людьми он просто перегорел в один момент, хотя с отцом они больше не ссорились. Все было так тихо и спокойно, что я просто поверил, что всё наладится, я думал, что они помирились, а потом я пришел домой и нашел папу мертвым… Он лежал в окровавленной ванне… Он не перерезал себе вены, он перерезал горло… Кровь была повсюду, — Юнги всхлипывает и утирает ладонями слезы на щеках. Он не может это вспоминать нормально, не может даже описать, тогда всё было как в непонятном тумане и вакууме, словно он смотрел один из тех душещипательных фильмов, которые советуют посмотреть кинокритики — мировая классика трагедии. Особенно для маленького мальчика, который только-только поверил в свое «долго и счастливо». — Я… Я… Я никогда не думал, что всё будет именно так! Никогда не думал, что папа решит уйти! А потом я нашел в своей комнате стопку конвертов. Знаешь, у некоторых детей и родителей есть какие-то свои тайные шифры и знаки, рисуночки, секретные коробочки. У нас с папой тоже было такое. Секретные послания в старой коробке из-под обуви и сундук с двойным дном. Я тогда позвал соседку, а уже вечером открыл коробку, где и нашел их. Тринадцать писем, на которых были подписаны мои дни рождения. Папа говорил, что если он оставит когда-нибудь такие письма, то они должны быть открыты в свое время, я сложил их в ящик с двойным дном и просто ждал, да и не до того было… Отец начал гонять меня по секциям, тренировкам, даже на какие-то уколы водил. Я ждал дней рождений, чтобы открывать письма, где папа обязательно писал о чем-нибудь важном и нужном. В письме на пятнадцать лет он написал, что нужно носить документы при себе и откладывать деньги, а в последнем, на двадцать, он начал: «Малыш, я просто надеюсь, что ты хоть немного держишься», — понимаешь? Он рассказал, почему решил умереть — отец просто убил его своей травлей, он пытался оградить меня от всего и получал вдвойне, поэтому и сломался так быстро. Я всю жизнь боялся, что виноват я, пытался измениться, подстроиться под желания отца, а оказалось там дело было даже не в нас, не в нас… — Юнги срывается и рыдает в голос, размазывая по щекам косметику со слезами, утыкается носом в ключицу Хосоку, пытаясь найти хоть немного такого нужного тепла и поддержки, альфа обнимает его, прижимает к себе, осознавая насколько много прошел его возлюбленный, сколько он вытерпел в жизни и продолжал идти дальше — страшно, ему впервые настолько страшно, что он готов просто сгрести в охапку истинного и увезти далеко-далеко, чтобы их никто не нашел и никто не помешал. А Мин-старший должен сдохнуть в адских мучениях, медленно, осознавая все грехи своей гнилой душонки. — Все будет хорошо, малыш, вот увидишь, у нас всё будет хорошо. Я защищу нас, я никогда тебя не брошу. Ты ведь веришь мне? — спрашивает Чон, заглядывая в заплаканные глаза истинного, тот лишь молча кивает и чуть выдавливает из себя улыбку. Хосок коротко целует губы Юнги и снова прижимает к себе хрупкое тельце. — Ты говорил о каких-то уколах, что это было? — спрашивает парень после минутного молчания. — Гормональные. Он пытался сделать из меня бету, только вот тогда в больнице начались налеты с проверками и он не успел, а меня начали принудительно лечить. — Это как-то отразилось на тебе? — Немного… Если проблемы с обонянием — психологические в большей мере, то все мои течки больше похожи на мучения в адском котле, я не испытываю ничего, кроме боли, — омега отводит взгляд в сторону, пытаясь скрыть алые щеки, потому что ему действительно стыдно за себя, свою ущербность и проблемность. Почему такое отребье, как он, досталось такому солнечному человеку, как Хосок? Почему судьба так над ним решила поиздеваться? — Всё будет хорошо. Теперь всё будет хорошо, — альфа целует истинного в макушку, прижимает к себе и понимает, что никто больше не посмеет даже косо глянуть в сторону его Юнги, если конечно дорожит своей жизнью.

***

Ночью, когда на часах светится три часа ночи, а Хосок прижимает Юнги к себе как можно ближе из-за постоянных кошмаров омеги, дверной звонок звучит уж слишком неожиданно. Чон подрывается с места и тут же укладывает проснувшегося омегу обратно в постель, целует в щеку и обещает, что скоро вернется, тот лишь вымучено кивает и залезает глубже в кокон из одеяла. Альфа надевает тапочки и плетется открывать дверь, примерно догадываясь, кто может быть за ней. Тут даже думать сильно не приходится. Замок щелкает даже слишком громко, заставляет вздрогнуть двоих. — Мне нужен Юнги, — безэмоционально говорит Чесын, осматривая младшего с ног до головы, тот лишь насмешливо изгибает бровь. — Мне нужнее. — Я его отец. — Альфа. Так как решать будем? Выпишете мне несколько тумаков, или вы так только со своими детьми делаете? — Хосок насмешливо склоняет голову в бок, будто мужчина перед ним просто мусор, грязь, хотя так он и считает. Он никогда не признает в этом мужчине человека, даже животное вряд ли, никогда не позволит ему находиться даже в метре от Юнги. — Да что ты вообще знаешь? — рычит Чесын. — Зови его сюда и пусть валит домой! — Не буду я никого звать. Тем более, его дом здесь, а не в другом месте, — спокойно отвечает Хосок. — Ваш в другом месте. — О чем ты, малец? Просто отдай мне моего сына и всё, мы уйдем, — злится старший, сжимая руки в кулак. Чон же наоборот — безэмоционален настолько, что его самого передергивает, он думал, что разорвет этого мужчину в клочья, а в итоге — ничего, просто понимание, что на него даже не нужно тратить время и силы, он жалкий трус, крыса, мелкий человек, о котором даже никто не заплачет — жизнь уже наказала его, он таким родился. — Ну как? На вас запах омеги и, скорее всего, ребенка. Вы можете обманывать Юна сколько хотите, но меня не нужно. Я предлагаю такой вариант: уходите к ним сейчас, а про Юна забудьте, вы всё равно ему жизнь только калечите… — Я калечу?! Это он мне со своим папашей жизнь искалечил! — мужчина сжимает челюсти так сильно, что они, кажется, скрипят. — Это как? Тем что ты не смог вовремя вытащить, извини, но если не умеешь управлять членом, то помогай себе руками. Сцепка зависит только от альфы, — Чон зло шипит, потому что он ненавидит таких людей, ненавидит, когда кто-то обвиняет в своих бедах детей. Не хочешь — нефиг рожать и трахаться без резинки, они тогда и жизнь не портят. — У него была течка. — И что дальше? Сцепка тоже сразу не происходит, хватит придумывать оправдания. Вали к своей новой семье, а ещё раз увижу возле Юна — напишу заявление в полицию. Прощай! — альфа громко захлопывает дверь, а потом шумно дышит, пытаясь прийти в себя. Он не ожидал от себя такого, не ожидал, что его так понесет. Он не жалеет, просто он так быстро переключается, когда речь заходит о его истинном, что ему даже как-то страшно. Ему страшно от того, что может в один момент зайти слишком далеко и не в ту сторону. Он никогда не причинит вреда Юнги, но чужому человеку, кажется, — запросто. Омега стоит за дверным косяком и старается дышать как можно тише. Он услышал голос отца, но решил просто послушать, не показываться. Он услышал достаточно, чтобы возненавидеть этого человека ещё сильнее, достаточно, чтобы забыть о нем, как о страшном сне и больше никогда не вспоминать. Теперь он будет жить по новому, рядом с любимым и ни о чем не думать. Хосок защитит его от всего на свете, с Хосоком у него будет настоящая любящая семья. — Ты что здесь делаешь, Юнги? — спрашивает Хосок, когда уже идет в спальню к возлюбленному. — Кошмар… Мне стало страшно без тебя, — омега обвивает шею истинного тонкими ручками, прижимается к нему, Чон обнимает его за талию и целует в лоб. — Кто это был? — осторожно интересуется Мин, боясь разозлить альфу, но тот лишь тепло улыбается, смотрит прямо в глаза и прижимает только ближе к себе. — Да так… дверью ошиблись, — Хосок чуть наклоняется и целует губы Юнги так нежно и успокаивающе, что тот просто тает как льдинка на солнце, его худые ноги подкашиваются, заставляя альфу крепче придерживать себя. Оба ведь знают, что лгут друг другу, но именно эта маленькая семейная ложь станет для них началом новой жизни, раскрашенной только яркими красками.