Neon

NEON

Passive.

Sometimes we must grow stronger and, You can't be stronger in the dark.

***

      В дверь стучали.       Квартиру Дазая Осаму гости посещали редко, поэтому он не стал подниматься из наполненной теплой водой ванны, чтобы впустить позднего визитера. Он лишь немного подвинулся, отчего его острые колени ушли под воду.       Стук не прекращался.       В этом городе было только два человека, знавших этот адрес. Мори Огай– глава Портовой Мафии Йокогамы – вряд ли стал бы лично посещать своего протеже. Он был здесь лишь однажды, когда без лишней торжественности вручил своему подчиненному ключи от этой небольшой квартиры и, похлопав юношу по плечу, удалился в сопровождении своей маленькой бестии. Дазай не мог придумать причину, которая заставила бы Мори вновь появиться на его пороге.       Рука соскользнула с бортика, тут же уйдя под воду со звонким всплеском. Звук многократно усилился, отразившись от покрытых конденсатом кафельных стен. Он оглушил, не оставив после себя ничего, кроме звенящей в ушах тишины.       Другим человеком, знавшим, где коротает свои одинокие вечера один из боссов Мафии, был его напарник. И если сейчас за дверью стоит именно Он, то…       Дверь сорвало с петель и отшвырнуло куда-то вглубь квартиры.       Осаму улыбнулся, оказавшись снова правым. Он даже затаил дыхание, предчувствуя, как вот-вот по паркету коридора раздадутся звонкие неторопливые шаги. Размеренной кошачьей походкой поздний посетитель зайдет в гостиную, а не найдя там Дазая, заглянет в кухню…       Эхо шагов донеслось спустя полминуты. Гость действительно не осторожничал, вышагивая по отполированным дубовым доскам. Шаг. Другой. В такт часам, что мерно отсчитывали секунды в гостиной.       Осаму с трудом напряг слух, пытаясь отгородиться от противного звона в ушах. Шаги, как он и предполагал, проследовали в гостиную. Замерли. Тишину нарушил звон хрустальной крышки, возвращаемой обратно в графин. Затем снова стало тихо.       «Мой виски», – с некоторой печалью вздохнул про себя Осаму.       Шаги вновь двинулись по квартире. Не в кухню, как предполагал мужчина. Гость зашел в спальню, но, конечно же, никого там не нашел. Снова стало тихо.       «Ну же!»       Шаги ускорились, но едва ли это мог заметить человек, не знакомый с их обладателем. Они стали более резкими, более нервными. Минуя кухню, поздний визитер направился в сторону ванной комнаты. Не было слышно никаких звуков, кроме шагов, знакомых хозяину еще с детства. Дазай действительно не смог бы спутать их ни с какими другими.       Гость остановился. Едва различимо скрипнула дверная ручка. Дверь приоткрылась, пуская в темную ванную тонкую полоску света. Она все ширилась, пока дверь не открылась настежь, явив в проеме стройный силуэт узких брюк, рубашки и шляпы канотье.       – Чуя, – растягивая буквы, произнес Осаму.

***

      – Мори просил передать, что завтра мы должны быть у причала в полдень, – Накахара скрестил руки на груди и прислонился плечом к дверному косяку.       Он знал Дазая еще ребенком: угловатый, обмотанный бинтами мальчишка с потухшим взглядом. Воспитанника Мори всегда считали не от мира сего, но никто не осмеливался сказать об этом вслух. Его лишь заботливо подхватывали на руки, снимая с узких перил на балконе кабинета Босса, где он часами сидел, болтая длинными ногами с острыми коленками, грозившими вот-вот разорвать изнутри тонкую бледную кожу.       Чуя давно уже не удивлялся странностям своего напарника. Даже вечные попытки свести счеты с жизнью давно перестали вызывать что-то кроме раздражения. Вот и сейчас он не стал спрашивать, почему Осаму сидит в темноте; возможно, он даже любовался тем, как красный неоновый свет от вывесок за окном проникает в комнату, отражается от запотевшего кафеля, скользит по бортикам ванны, перетекая на руки и плечи молодого мужчины, сидящего в ней. Но вряд ли Накахара признается в этом хотя бы себе.       – Значит, в полдень. – Дазай откинул голову на бортик. – Ты за этим пришел?       Чуя смотрел, как переливаются блики на лице его напарника. Один из Боссов Портовой Мафии, Бессердечный Пес. Сейчас, в темноте, прорезаемой лишь неоновым красным, он казался таким… таким… хрупким?       Накахара смутился, поймав себя на подобной мысли. Но кто как не он знает настоящего Дазая?       – Чуя? – Осаму повернулся в сторону гостя.       – Что?       – Ты пришел, чтобы сказать, что завтра в полдень мы должны быть у причала?       – Да. Нет… – Накахара замолчал, опустив глаза, а потом проговорил уже тише: – Мори волновался за тебя.       – И ты прибежал сюда только поэтому?       Послышался смешок.       – Можешь передать Мори, что ему не стоит беспокоиться. Что со мной может случиться?!       – Ну-у, – потянул Чуя, – может ты предпримешь очередную неудачную попытку суицида.       – Нет, это не очередная попытка суицида.       –Да неужели?! Ты же и пары дней продержаться не можешь, не пытаясь утопиться, повеситься или застрелиться…       – Больше их не будет, – его голос звучал так, словно он улыбался. – Обещаю.       – Мне ни к чему твои обещания. – Все эти разговоры про самоубийство приводили Накахару в бешенство. – Можешь умереть хоть сейчас, мне все равно.       Чуя ждал любого саркастичного ответа. Он был готов отразить любое едкое замечание своего напарника, но его не последовало. Осаму молчал. Сперва Чуя внутренне ликовал, что последнее слово осталось за ним, но спустя пару минут звенящей тишины, он не вытерпел:       – Дазай?..       Ответа не было.       – Дазай?! В какие игры ты играешь?       И снова тишина.       Терпение Накахары лопнуло. Он больше не желал играть по правилам суицидального психа, а потому, нащупав на стене выключатель, он со всей силы надавил на кнопку.

***

      Комната озарилась тепло-желтым светом, резанувшим по глазам успевшего привыкнуть к темноте Чуи. Он зажмурился, считая секунды, пока яркие точки не пропадут, а после немного приоткрыл глаза, тут же широко распахивая их от увиденного.       Он первый раз видел Дазая без бинтов. Все они валялись кучей на кафельном полу около ванны. Мужчина сидел в воде по пояс, запрокинув голову и прикрыв глаза. Он был бледнее обычного, черты его лица заострились. Одна рука лежала на бортике, другая была под водой, которая больше не казалась красной от неоновых отсветов. Она была красной.       Мысли Чуи остановились, а сердце замерло, после чего забилось вдвое чаще. Только теперь он заметил, что рука Дазая, покоящаяся на бортике ванны вспорота немного криво от локтя до запястья. Лишь сейчас он заметил лезвия, которые угрожающе поблескивали на груде бинтов.       – Придурок! – прорычал Накахара, бросаясь к напарнику.       Мысли проносились в голове слишком быстро, чтобы зацепиться хоть за одну из них.       «Он говорил со мной меньше двух минут назад. Его органы в состоянии гипоксии и ацидоза, но он еще жив.       Жив!       Если я смогу остановить кровь, то он не умрет.»       Чуя схватил бинты, лежавшие на полу. Он вспомнил о том, что среди них просыпаны лезвия только тогда, когда те впились своими холодными острыми краями ему в руки. Зашипев от боли, Накахара вытащил их, отбросив с негромким металлическим звоном куда-то в сторону. Боль в ладонях пульсировала, но сейчас не было времени думать о ней; все, о чем стоило переживать – руки Дазая с порезанными сосудами.       Не было времени разбирать, что именно он порезал: артерию, вену или и то, и другое, поэтому Чуя как можно туже обмотал руки напарника бинтами от середины плеча до самых кистей. Лоскуты ткани быстро стали красными. То ли от крови Дазая и Чуи, то ли от воды и неоновых отсветов.       – Идиот. Ты просто идиот…       Дазай был таким легким, что Чуе не пришлось использовать способность. Он, не боясь замарать рубашку, опустил руки в кровавую воду, без труда подняв напарника. Тот не издал ни звука, ни приоткрыл глаза, безвольно обмякнув в руках Накахары.       – Просто идиот, – шептал Чуя, направляясь в спальню.       Его сердце все еще продолжало стучать вдвое чаще, чем обычно.

***

      Прошли многие часы, прежде чем Дазай открыл глаза.       Накахара тут же вызвал скорую, срывающимся голосом крича в трубку что-то о суициде и большой потере крови. Он долго спорил с врачом, который настаивал на немедленной госпитализации, не в силах объяснить, сколько десятков человек захотят завершить начатое самим Дазаем. Его голос осип, а в горле противно першило. Врач упорно увещевал его, что их больница вне досягаемости злодеев любого масштаба, что даже сама Портовая Мафия не сунется в их светлые продезинфицированные коридоры.       Чуя лишь усмехнулся. Он согласился, но лишь при условии, что ему все время разрешат быть около его друга. Врач, нахмурив брови, все же согласился.       Добравшись в считанные минуты до больницы, врачи тут же повезли Осаму в операционную зашивать сосуды на руках. Чуя рвался внутрь вслед за каталкой. Он почти был готов использовать Печаль, но кто-то из персонала отвел его в комнату, отделенную от операционной большим стеклом.       Приборы издавали монотонные звуки, режущие слух.       «Быть около друга.»       Друга?       Накахара не понимал, сказал ли он это для того, чтобы ему просто разрешили остаться, или же это было чем-то вроде признания. Тем не менее он сказал именно то, что хотел сказать.

***

      Двери операционной открылись. Сперва вышел врач, стягивая на ходу маску. Чуя тут же подорвался в его сторону, но мужчина только устало кивнул в ответ на еще незаданный вопрос. За спиной послышался грохот каталки; хмурый медбрат уверенно толкал спящего Осаму в окружении капельниц и датчиков мимо Чуи. Дазая увезли в палату. Накахара молчаливой тенью следовал за ним, держась на шаг позади каталки. Он боялся, что если отстанет, что если потеряет каталку из виду, то потеряет и Дазая.       Бессердечный Пес Портовой Мафии проснулся только через четыре с небольшим часа, когда часы давно пробили полночь. Зябко поежившись, он немного приоткрыл глаза.       – Воды.       Накахара молча подошел к столику в углу, на котором стояли графин и стакан. Журчание воды в тишине небольшой аккуратной палаты резало слух. Наполнив стакан почти до краев, он неторопливо торопясь вернулся к кровати и поставил стакан на тумбочку, рядом с ней. В палате вновь повисла тишина.       Осаму знал, что Чуя зол. Не так зол, когда он громко ругается, понося своего напарника, стоит ему вытворить что-то выходящее за рамки. Нет, его злость холодна, молчалива и вполне оправдана. Осаму понимал, что он виноват. Виноват в том, что сделал то, что он сделал. Он виноват в том, что не сделал это до конца.       – Прости.       Едва слышно оборвалось с пересохших и растрескавшихся бледных губ. Это «Прости» стало последней каплей для Накахары, который уже набрал полные легкие воздуха, чтобы обрушить весь гнев свой праведный на горе-суицидника.       Тонкая бледная рука с синеющими венами под прошитой и обмотанной повязками кожей потянулась к стакану на тумбочке. Зацепила тонкими прозрачными пальцами стакан, но смогла лишь сдвинуть, соскользнув с гладкой поверхности.       Чуя, видевший это, замолчал, поперхнувшись оскорблениями, которые едва не начал выкрикивать в адрес своего напарника. В наполненную до краев чашу терпения звонко упала еще одна, действительно последняя капля. Вода, хлынувшая через край, звонкими солеными дробинками капала на пол, стекая по щекам Накахары.       – Чуя, прости, – вновь попытался извиниться Дазай.       Чуя его не слышал. Он присел на край кровати, легко подцепив пальцами стакан и поднеся его к губам едва живого напарника.       – Осаму, ты идиот. Ты просто идиот, – негромко говорил он, надеясь, что Дазай не увидит, как по его лицу катятся слезы, поблескивающие красным в отсветах неоновых огней за окном.

Моей Джу.

Всегда твой Алинушек.

06/03 2018