you float like a feather in a beautiful world

day 1

— Говорят, рак можно вылечить змеиной водкой, — бросает Матсукава, зашнуровывая кроссовки. — Не вылечить, — замечает Тендо, — замедлить процесс. — И облегчить его, — добавляет Ханамаки. Ушиджима поправляет шорты, достает из сумки наколенники и садится. Ойкава рядом. Напряжен, но улыбается. Вечно он так. — И абрикосовые косточки, — вспоминает вдруг Тендо. Ханамаки согласно кивает, подсаживается к Матсукаве и просит: — Передайте мою сумку, кто-нибудь. Ушиджима с Ойкавой тянутся к сумке одновременно: ладонь Ушиджимы накрывает пальцы Ойкавы, тот отрывает руку тут же, отодвигается, и Ушиджима протягивает Ханамаки сумку. Хочется демонстративно пожать плечами, потому что, Ойкава, господи, если кто и виноват, что раздевалку, которую должны были занять Сейджо, затопило, и двум командам теперь приходится ютиться в тесном помещении, — точно не Ушиджима. Он просто… ему всё равно, потому что так правильно, так привыкли: Ойкава — по ту сторону. Будь он рядом, плечом к плечу, с их вселенной случилось бы, наверное, что-то неладное. А другие вселенные — за пределами. В них легче просто не верить. — Как-то мне страшно без Ивайзуми, — цокает Матсукава, пиная Ханамаки к выходу из раздевалки. Точно. И в том, что у Ивайзуми травма, Ушиджима тоже не виноват. Он не виноват даже в том, что тренер Сейджо попросил о дружеском матче. Вернее, о череде дружеских матчей на старой тренировочной базе в паре часов езды от центра. Уже на площадке Тендо слабо задевает Ушиджиму за плечо. — Ойкава так скверен всегда, — пожимает плечами, — а без Ивайзуми еще хуже. — Мне всё равно. — У тебя пальцы дёргаются. — Жду игры. — Ушиджима? — Тендо. — Всего несколько дней. — О чём ты? — Тебе стоило бы стать рыбкой. — С чего бы? — Память. — Я бы тогда забыл все приёмы. — Рыбки ведь помнят, как нужно плавать. — Это другое. — Это то же, — Тендо кивает в сторону сетки, где Ойкава переговаривается с Кьётани, и разминает плечи. — Но ты не рыбка. Ушиджима повторяет, что ему всё равно. Только уже не вслух. Потому что не хочется врать, потому что, ладно, Ойкава ему, ну, ладно, он важен ему, потому что, наверное, нет, точно, Ойкава вписался бы в их команду, он ценный игрок, и то, что его иногда хочется целовать, это тоже, но в целом, в целом — потому что, господи, нет, с чего это Ушиджима должен врать кому-то или врать себе? Легче ведь просто промолчать. Тендо неплохо проводит время с Матсукавой и Ханамаки, Ушиджима даже отгоняет слабый укол ревности. Что? Ревновать Тендо? К ним? Нет-нет. Они просто веселые. Наверное, Ушиджима недостаточно веселый. Наверное, он недостаточно веселый для Тендо, но это ничего. Тендо ведь как-то привык к нему. Или не как-то. Вдруг стало страшно, что все с ним обходятся как-то, лишь бы справиться, потому что иначе — совсем никак. Но это, наверное, только кажется. Ушиджима сжимает и разжимает пальцы (а ведь правда дрожат) и внимательно осматривает площадку: все в командах занимают свои места, вот Ханамаки с наигранной заботой поправляет шорты на Ойкаве и тут же отходит на заднюю линию. Сам Ойкава смотрит так, будто кто-то скатил небо с плечей Атланта прямо ему на голову, и смотрит не только на Ушиджиму — прикидывает, наверное, что это вся волейбольная Шираторизавы. Тут становится совсем обидно: обычно Ойкава дарит этот взгляд ему, Ушиджиме, а теперь — всей команде. И правда, без Ивайзуми совсем непривычно. Ойкава дергает своих, срывается на мячах и вполне удачно передает напряжение на противоположную сторону: поначалу его не удается блокировать. Четвертый мяч Ушиджима принимает сам, а после забитого Гошики волнение совсем отступает. Ушиджима одобрительно хлопает Гошики по плечу, а потом получает совет от Тендо: — Осторожнее, он ведь помрёт сейчас. — А что я сделал? — Не трогай дитя. — Тендо? — Похвали просто, и хватит. — Тендо? — Говорю тебе, резкие переходы. Он теперь от счастья три следующих промахнется. И Гошики промахивается три следующих. Шираторизава отыгрывается на втором тайме, но третий всё равно берет Сейджо. — Не ваш день, — Ханамаки подмигивает Тендо, как-то нежно хватает за запястье Матсукаву и уводит к раздевалке. Тендо хмыкает, улыбается: — Впереди еще три. Но его уже не слышат. Зато слышит незаметно подобравшийся Ойкава. Он тянет ленивое: — Ну посмотрим. — Сложно без Ивайзуми? — ненавязчиво спрашивает Тендо. — А ты не видел? — Ойкава кивает в сторону доски со счётом третьего тайма: 25-22. — Я вот видел, — скалится Тендо, — и повторяю: сложно без Ивайзуми. — Нет, — отрезает Ойкава и тоже уходит. Ушиджима отпивает воды, смотрит на разбросанные мячи, на Семи, на тренера — не на Ойкаву, главное, — и говорит: — Кьётани их спасает. — Это временно, — Тендо валится на скамью и вытягивает ноги. — Знаю, — соглашается Ушиджима и садится рядом. — Почему сел? Пойдем переодеваться. — А ты почему сел? — Тендо стягивает с пальцев спортивный бинт. — Потому что ты сел, — отвечает Ушиджима. — Дай помогу. Осторожно развязывает бинт, представляя, что Ойкава, наверное, стоит сейчас под душем, а потом вынырнет и обмотается полотенцем — и его бы вот так же развязывать, по круговой, осторожно, как эти пальцы. Он увлекается, а идея отвлечься проваливается с почти благоговейным крахом — вроде стыдно, а вроде… а вроде уже всё равно. Ибо стало привычно. Тендо смотрит на Ушиджиму — то ли сквозь, то ли внутрь, — удивленно распахивает глаза, потом прищуривается и встаёт. Ушиджима идёт за ним, но у входа в раздевалку Тендо пропускает его. А там Ойкава. В том самом полотенце, закрепленном на поясе — Ушиджима взгляд не отводит, потому что, ну, боже, палевно же, надо как-то держаться. И он как-то держится: проходит вперед, к дальнему углу, случайно задевая голую задницу Матсукавы, отворачивается лицом к дверцам шкафа и наспех стягивает форму. Душ совсем не отрезвляет, мыслей становится только больше: Ушиджима вдруг понял, что забыл пересадить семена огурцов, и придется теперь ждать до среды, а у крокодила четырехкамерное сердце, и дома испорчено отопление. Все эти мысли кажутся слишком лишними: в них нет Ойкавы, а хотелось бы, чтобы он был хоть как-то — хоть где-то — хоть. Чувства так неуместны. Ушиджима и сам не понял, почему, как, для чего, оставалось только смириться: Ойкава. Ойкава, господи, Тоору. Винить в этом некого. Ушиджима даже себя не винит, а стоило бы, наверное. Наверное. Наверное, есть какие-то стандарты, по которым люди влюбляются в Ойкаву Тоору, но что именно щелкнуло в легких на первом мачте с ним, Ушиджима не знает. Наверное, какие-то испорченные стандарты. Наверное. Да, наверное. В дýше он задерживается прилично: неторопливо оденется и пойдет полежать на футоне, может, получится и проспать пару часов, а обедать пока не хочется. Это должно помочь: ненужные мысли никогда не мешали Ушиджиме спать — напротив. Так легче. Но у него ведь испорченные стандарты. Подкидывают ему Ойкаву: теперь в футболке и шортах, с мокрыми волосами, с пятнами капель на плечах, немного хмурого, но довольного. Если нужно проигрывать ему, чтоб он был хоть немного доволен, Ушиджима… А, нет. Ушиджима не готов проигрывать. Ойкава спешно скользит по нему взглядом, пихает кроссовки в сумку, облизывает губы. Ушиджима слегка теряется, но с каким-то нездоровым спокойствием берется рассматривать Ойкаву. Капли с волос медленно стекают к плечам, одна даже плюхается на кончик носа. Ушиджима считает: три секунды — одна капля. Когда следующая падает на пятой секунде, система рушится. А, точно. Он забыл. Стандарты ведь у него испорченные. Еще одна капля — и Ойкава смешно морщит нос, проводит ладонью по волосам — от лба к макушке — и снова цепляется за Ушиджиму. Предупреждает: — Твое полотенце. — Не упадет, — Ушиджима всё равно придерживает полотенце на поясе, чтобы наверняка. Может, нужно что-то сказать. Может, ничего говорить и не нужно. С Ойкавой немного… сложно. Никогда не знаешь, что будет уместно. Он может осмеять за самое безобидное, может просто по шее пройтись вместо лезвия — хватит слóва. Но Ушиджима всё равно рискует: — Хорошая была игра. — Угу, — кивает Ойкава. Потом открывает сумку, проверяет что-то и добавляет: — Мне понравилось. Ваш Гошики… он хорош. Правда, слегка импульсивен. — Знаю, — Ушиджима достает из полки одежду. — Пока первый год. Еще освоится. Ойкава натягивает ветровку и облокачивается о шкаф. — Да, сейчас важно, чтобы рядом был хороший наставник, — подмигивает, — вы с Тендо, видно, неплохо стараетесь. Нам вот поначалу с Кьётани очень сложно было, он был дикий. — Он и сейчас дикий, — Ушиджима садится напротив, расслабленно проходится взглядом по коленям Ойкавы и выше. — Зато послушный, это заметно. — Именно. Его Яхаба кое-как в чувства привёл, ну и Ива-чан, естественно. — Ага, естественно, — сглатывает. — Он на него равняется, — Ойкава тепло улыбается дверце шкафа над головой Ушиджимы. — Думает обойти его, но с Ива-чаном ведь не потягаешься. Ушиджима только кивает, старается не выглядеть слишком подавленным. — Ну, можно попробовать, — говорит он минутой позже. — А? — Ойкава одергивается, отвлеченно рассматривает кроссовки на Ушиджиме, потом сталкивается с ним взглядом. — Ты о себе это? — Я? О себе? Нет, с чего бы? — Да, с чего бы? На национальные мы уже не прошли, а игры эти проводим только ради наших детей. — М-м, да. Ушиджима трет ладонями колени, хочется вдруг сказать что-то важное, но Ойкава его останавливает: — Ладно, свидимся. Хватает со скамейки свою сумку и уходит. Разговор получился какой-то добрый и нездоровый, Ушиджима не понимает, куда делся Ойкава с прошлых матчей и Ойкава с сегодняшнего утра, но дело, похоже, в дýше: его, видимо, отпустило. Ну, может, всё проще: он стал спокоен, стоило только вспомнить об Ивайзуми. Ушиджима встает, тянет на себя дверцу шкафа, потом захлопывает её и снова открывает — но с силой, обеими руками, дёргает в стороны и просто вытаскивает из основания — гайки глухо разлетаются по полу, а Ушиджима смотрит озадаченно на сломанную дверь в своих руках и тут же пихает её в полку, потом прикладывает на место и гремит ею, приставляя с разных сторон. Бьётся лбом о тонкий металл и вздрагивает, услышав: — Ты как? Ойкава. Господи. Нет. — В порядке, — откладывает дверь к скамейке и присаживается, как ни в чем ни бывало. — Она сломалась. — Ты сломал дверь? — Да, Ойкава, я сломал дверь. — Тебе не следовало ломать дверь. — А тебе следовало поступить… — Господи, нет. — Я о том же думаю, — признаётся Ушиджима. — Что с тобой? — Ойкава неуверенно делает шаг вперед, опасливо смотрит на дверь, будто та сейчас оживёт и набросится. — Ничего особенного, — смотрит: глаза в глаза. — Ничего. — Я пошёл тогда. — Ага. — Давай. — Пока. — Take care. Да пошёл ты, Ойкава.

day 2

По сути, нельзя винить Ойкаву в том, что у него такие ресницы. На второй день тренировок Ушиджима почти сдается: за три года они ни разу не находились рядом так долго, и он теперь смотрит на него неотрывно. Колени, запястья, локти. Правильный нос и улыбка с небо — Атлант хорошо постарался — он держится. Еще с утра в раздевалке Матсукава вежливо поинтересовался: — Кто тут сношался с дверью? — Тс, тут дети, — пригрозил Ханамаки. Ойкава только отвёл взгляд, усердно поправляя наколенники. — Я, — начал Ушиджима, — я просто задумался. Куними выглянул из-за спины Матсукавы и снова спрятался. Ойкава продолжал возиться с формой, а остальные потащились к выходу. Тендо лениво разминал пальцы и периодически зевал, косо поглядывая на Ойкаву. Выпроводив Куними, Ханамаки спросил: — О чем это ты так задумался? — Да просто, — отмахнулся Ушиджима, — вспомнил, что огурцы перед отъездом не пересадил. — А зачем их пересаживать? — Матсукава присел и подпер подбородок рукой в ожидании продолжения. — Понимаете, — попытался объяснить Ушиджима, — там с удобрением проблемы. Я спутал одно с другим. Матсукава с Ханамаки только переглянулись, а Ойкава тихо хмыкнул. На выходе Тендо бросил всем: — Да-да, у него и дерьмо особенное. И потащил Ушиджиму к площадке. Ушиджима сегодня играет лучше. Внимательнее, более собранный, чем вчера. Следует совету Тендо: после забитого Гошики бросает сухое: — Ага, неплохо. И усердно не улыбается. — Каменный, — цокает Тендо, — живее будь. — Что? — Так хвалишь, будто тебя заставили. Ушиджима не понимает. Он спрашивает: — Что не так? — Да дитя теперь на ближайшие два промахнется. И Гошики промахивается на ближайшие два. А Шираторизава всё равно ведёт до конца игры. Потом Ойкава просит тренера отыграться, но Сейджо не везёт и второй матч. — Не ваш день, — бросает через сетку Тендо. Позже Ойкава перебирается на другую часть площадки отрабатывать с Ушиджимой подачи. После нескольких ударов они уступают место первогодкам. Ханамаки стирает напускную слезу: — Наши дети растут. И драматично упирается лбом в плечо Тендо. Его оттаскивает Матсукава: — Ты хотел сказать, на-а-аши дети, Макки, — и тычет несколько раз сначала Ханамаки в грудь, потом себе. Тендо невинно кусает мизинец — ну, как невинно — настолько, насколько это с ним вообще возможно. Ойкава довольно следит за ударами Кьётани и вдруг говорит Ушиджиме: — Вот мы и по одну сторону сетки, Ушивака, — на секунду переводит взгляд на него, потом снова смотрит на Кьётани. — Как ты и хотел. — Ага, да, — Ушиджима выпрямляется, поправляет ворот футболки. — Но мне больше нравится смотреть на тебя, когда ты по ту сторону, — Ойкава салютует средним и указательным и отходит к Кьётани, когда тот промахивается. Тендо осторожно подбирается к Ушиджиме: — Чем он тебя скормил? — Говорит, ему нравится смотреть на меня. — Серьёзно? — Нет. Тогда Тендо расслабленно выдыхает и указывает взглядом на Ханамаки с Матсукавой: — Я вот если бы и запал на кого из Сейджо, так на этих. — Я не запал, — Ушиджима и сам морщится от того, как обиженно прозвучало. — Верю, — успокаивает Тендо, — как и в твою историю с дерьмом для огурцов. — Это удобрение. На обеде к ним подсаживаются Матсукава с Ханамаки — если быть точнее, подсаживаются они к Тендо, но Ушиджима рядом, и его никуда не деть — да и сам он деваться никуда не собирается. Ханамаки бросает в рот рыбный шарик и поправляет очки в толстой черной оправе. Немного большие для его лица, но подходят. — Смотри, какой красивый, — Тендо пихает Ушиджиму локтем, облокачивается о его плечо и укладывает голову на своих ладонях. — Красивый, — соглашается Ушиджима. Ханамаки довольно жуёт, Матсукава, пользуясь случаем, ворует рыбный шарик с тарелки Тендо и даже подмигивает Ушиджиме, который не сдаёт его. — Давно носишь? — спрашивает у Ханамаки Тендо. — Недельку где-то, — Ханамаки кивает в сторону Ойкавы, сидящего за соседним столом с Яхабой и Киндаичи. — Пример вот беру с капитана. — Я его в очках не видел, — удивляется Тендо. — Сюда он в линзах приехал, так удобнее, — Матсукава откашливается, смотрит почему-то на Ушиджиму. — Так что здесь вы его в очках не увидите. Ушиджима оборачивается к Ойкаве, старается не моргать; закроет глаза — а там снова он. Теперь и в очках: тоже в толстой оправе, квадратных, сползающих к кончику носа. Не моргать совсем не получается: глаза щиплет, и Ушиджима обреченно жмурится. — Плачешь? — сочувствующе спрашивает Ханамаки. — Снова из-за своего говна для огорода? — подхватывает Тендо. — С чего ты решил, что удобрение — это обязательно говно? — Ушиджима пихает в рот остатки риса и резко выхватывает из тарелки Матсукавы два рыбных шарика. Медленно прожевывает, запивает водой, справляясь со стаканом в три крупных глотка. — За Тендо, — объясняется перед Матсукавой. — Так вот, многое зависит от фазы вегетации, но если в целом, удобрять огурцы можно не только твоим дерьмом, Тендо — еще и сульфатом калия, суперфосфоратом, азотными удобрениями, высадкой бобов и даже яичной скорлупой. Понятно? Матсукава с Ханамаки синхронно кивают, Тендо вяло аплодирует: — У моего дерьма, я вижу, неплохая конкуренция. — Вполне себе, — вмешивается Матсукава, почему-то указывая взглядом на Ойкаву. — Сплошная конкуренция. Везде. Ханамаки пожимает плечами, отпивает со стакана Матсукавы и подкидывает тему для разговора: — Слушай, Ушиджима, а ты по гороскопу кто? После душа все, совершенно измотанные, отправляются спать: отбой — официально — в десять, кое-кто засыпает к одиннадцати, но чтобы бодрствовать ночами — на такое просто не находится сил. Ушиджима всегда отключается первым, он любит сон, и сон, похоже, всегда любил его, но на этот раз что-то пошло по стандарту, совершенно испорченному — и не предвещающему никакого душевного равновесия. Предательство. Ушиджима переворачивается с одного бока на другой, теребит края шорт, смотрит на крепкие пальцы Тендо, который ровно дышит себе в запястье, разлегшись на соседнем футоне не то звездой, не то осьминогом. И так где-то час: теперь Ушиджима знает почти наизусть соотношение длины указательного к среднему, и среднего — к безымянному; знает, что ноготь на мизинце у Тендо самый длинный, а на тыльной стороне ладони сантиметра на полтора тянется тонкая, почти глянцевая полоска шрама — такие обычно остаются после ожога. Он поднимается, когда часы показывают половину третьего. Тихо перешагивает через футоны, выскальзывает из комнаты и трет ладонями плечи: холодно. Можно было бы возвратиться за ветровкой, но так он рискует разбудить остальных. Легче просто пройтись до прохода в соседнее здание, к крыльцу, надышаться воздухом — а там, наверное, и сон придёт. Конечно, провидение любит шутить, да и бог, если он есть, постыдился бы за неимением чувства юмора: на крыльце Ушиджима застаёт Ойкаву с Матсукавой. Первый сидит на скамье у перил, оперевшись на них локтями, а второй вяло массирует ему спину. Просит: — Расслабься. Ойкава на это только невнятно мычит, но послушно поводит плечами и глубоко вдыхает. До Ушиджимы вдруг доходит, что он подсматривает, а уходить уже поздно: стóит Матсукаве оглянуться на сантиметр — тут же его увидит. — Привет, — здоровается Ушиджима, тихо прикрывая за собой дверь. Ойкава вздрагивает, Матсукава же совершенно спокойно оборачивается, продолжая массировать явно напрягшуюся спину. — Привет, — говорит он. — Что делаешь? — Подышать решил. — А мы тут расслабляемся, — Матсукава сильнее давит на левую лопатку Ойкавы. — Пытаемся, — пыхтит Ойкава. Ушиджима кивает, проходит в другую сторону крыльца, облокачивается о перила. — Иди замени меня, — вдруг зовет его Матсукава, — мне покурить надо, — шарит в своих карманах, чертыхается. — В комнате оставил. Говно. У тебя есть? — Не курю, — говорит Ушиджима куда-то в сторону. — Возьми, — Ойкава вдруг достает из кармана пачку и протягивает её Матсукаве. Тот сначала удивляется, потом натягивает улыбку и подходит к Ушиджиме с просьбой: — Замени меня, а. Он ведь сейчас сломается. Ойкава на это отмахивается: — Да не надо, блин. — Я не умею делать массаж, — врёт Ушиджима. — Да ну, я же видел вас с Тендо, ты массировал ему пальцы, — вспоминает Матсукава. — Тендо любит массаж ладони, я только его и научился делать, а так, чтобы спину или ноги, вряд ли это поможет. Матсукава чиркает зажигалкой, прикуривает. — Ты ради Тендо научился делать массаж ладони? — хрипло смеётся. — О, ты умеешь делать что-то ради других, Ушивака? — поддевает Ойкава. Да пошел ты, Ойкава. — Да по… почему нет? — хмурится Ушиджима. Они так и остаются молчать, и Матсукава уже докуривает вторую, когда на ступени слабо падают капли дождя. — Замечательно, — Матсукава берет ладони Ушиджимы в свои, прячет в них пачку сигарет, слегка сжимая, — я пойду спать. Вам тоже советую, — косится в сторону Ойкавы, — тебе, капитан, особенно. И уходит, предварительно стянув с себя ветровку и накинув её Ушиджиме на плечи. Холодно, оказывается. И почему он не чувствовал? — Сильно нервничаешь? — вдруг спрашивает Ойкава. — Нет, — на удачу бросает Ушиджима. — А я вот нервничаю, — улыбается, только вымученно, — теперь всё изменится. — У тебя ревматизм? — Нет, психологическое расстройство. — Куришь? — Это не моё, — молчит, выжидает, — Ива-чана. — А. Ушиджима подходит, возвращает Ойкаве пачку. Тот кивает и прячет сигареты в кармане, разминает плечи, шипит. — Это, — руки Ушиджимы с секунду замирают в воздухе, прямо над плечами Ойкавы, — правда, что ли, сломаешься? Ойкава смеётся, и Ушиджима хватает его за плечи и слабо трясет. — Он прав, ты расслабься, — советует Ушиджима. — Он всегда прав, и я его ненавижу, — признается Ойкава, все еще смеясь. У Ойкавы красивый смех. Красивый затылок. Плечи красивые, даже вот линия позвоночника, отчетливо выпирающая через футболку с ветровкой, неукоризненно красива. — Выпрямись, — просит Ушиджима. Проводит ладонью по лопаткам и ниже — к пояснице, к бокам. Ойкава подается, мычит иногда, а потом уличает во лжи: — Ты хотел, чтобы я сломался. — Ты обо мне слишком плохого мнения. — А ты обо мне — слишком хорошего, — негодует Ойкава. Ушиджима давит сильнее, большими пальцами обводит зону между лопатками и позвоночником. — Тендо повезло, у тебя пальцы хорошо работают, — хвалит Ойкава. Ушиджима… не понимает. — Что? — Что? — Мои пальцы? — Ну… ты понял. — Да, конечно. Чудная ложь. Как чудная улыбка Ойкавы, или чудный голос Ойкавы, или чудная любовь к Ойкаве — и не Ойкавы — в направлении к минусу, «от» — и до рая, который сжигает — не их. Кого-то. С кем-то. Не их, главное. Дождь продолжает моросить, Ойкава шумно вдыхает и мягко касается пальцами пальцев Ушиджимы: — Хватит. Спасибо. Тогда Ушиджима садится рядом, случайно задевая коленом колено Ойкавы. Но тот не отодвигается, смотрит вперёд, через дождь: узкая тропа переходит в заросшее колючками поле, к деревьям, оттуда — в холмистую степь. Тендо, кажется, говорил, что с обратной стороны, буквально в километре отсюда, можно выйти к дикому пляжу. — У Ниса, царя Магеры, на голове рос пурпурный волос, от которого зависела его жизнь. — М-м. — Что, если вырвать его? — Ойкава трёт ладонями свои бёдра, потом колени. — А зачем его вырывать? — Мало ли. — Нет, не нужно этого делать. — Кто-то может это сделать, — смеётся Ойкава и вдруг толкает Ушиджиму в плечо, дёргает его волос на макушке, — вот так. — Теперь я умру? — Ты — нет. — Ты тоже. — Нет. Я умру. Умру без него. Ойкава слабо хлопает Ушиджиму по бедру, поднимается, опираясь на него, и предлагает: — Пойдем уже. Вдруг кажется, что дождь перебрался из воздуха в легкие — и капает, капает, капает. Ушиджима глотает слюни и пропускает Ойкаву, тихо прикрывает дверь, оставляя на стекле след от пальцев. Ойкава идет чуть впереди, а потом проходит в комнату, где разместили его команду. Не оборачивается. Ушиджима только слышит хриплый голос Матсукавы и плетётся дальше, к себе.

day 3

— Теперь ты плохо спишь, — Тендо драматично хватается за сердце. — А ты плохо разбираешься в удобрениях, но я ведь не говорю тебе ничего, — огрызается Ушиджима. Тендо сперва удивляется, потом щелкает пальцами у Ушиджимы перед глазами: — Ночь была другая, — смеётся, — меня разбудил дождь. Их перебивает Семи: — Играть, быстро! Тендо останавливается перед сеткой, зовёт Матсукаву, говорит ему что-то. Они перебрасываются парой фраз, Ушиджима не может расслышать и отвлекается, когда подаёт Ойкава. Изящно, безмерно красиво — и сильно, в лучшей своей манере. Ушиджима давно уже не засматривается, а лёгкие будто проваливаются к стопам — до сих пор. Пальцы трясёт первые две секунды — Тендо раньше считал — и так начинается каждая игра. С первой подачи. В середине матча Тендо орёт Матсукаве: — Это был аут! — Мяч не прошел за линию, — Матсукава небрежно теребит сетку перед носом Тендо. — Это был аут, — повторяет Тендо. — Мяч не прошел за линию. — Это был аут. — Мяч не прошел за линию. — Это был аут. — Мяч не прошел за линию. Ханамаки подходит к Матсукаве, тянет его за рукав футболки: — Матс. Тендо подзывает к себе Ушиджиму. — Это был аут, — говорит он уже Ушиджиме. — Наше очко. — Siktir, ha-a-a, — Матсукава сначала сильнее давит на сетку, потом отходит. И Тендо перебирается на его сторону, хватает за ворот футболки, неловко ударяется носом о его нос и говорит почти шепотом: — Это был аут. Его отталкивает Ханамаки, хочет что-то сказать, но Ойкава перебивает: — Мяч не прошел за линию. Тогда Тендо смотрит на Ушиджиму. — Капитан? — спрашивает он, возвращаясь на свое место у сетки. Ушиджима успевает кивнуть Ойкаве до того, как тренер свистит и кричит им: — Играем! И чтобы не повторялось больше! Уже ночью, сидя в баре у дикого пляжа, Матсукава тщательно разбирал с Тендо азы турецкого мата. Приехали сюда с тренерами, а в бар отпросились под ответственность Матсукавы и Ханамаки, которым уже исполнилось восемнадцать. Матсукава об ответственности забыл на втором стакане виски: Тендо искусно смешивал для него со льдом и энергетиком. Ханамаки еще кое-как старался, и всё бы у него получилось, не выпей он пива после вина. Ойкава от них не особо отстал: — Бедная пяточка Ахиллеса. Ушиджима незаметно отодвинул к себе его коктейль и заменил своим, безалкогольным. — У тебя есть эта пятка? — Ойкава вдруг рыгает и прикрывает ладонью рот. — Блин, извини. — У меня две пятки, — Ушиджима отпивает немного от его коктейля. — А такой пятки нет? — Не знаю, — врёт, — наверное, есть, — пытается быть честным, — но… не знаю, нет, — трудно быть честным. — Я тебя не понимаю, Ушивака. — Поверь, это взаимно почти всегда. Не сказать же ему, что пятка — это он, Ойкава. Как тот же пурпурный волос. Или вода для рыбы. Тендо не прав, даже если бы Ушиджима и стал рыбой, теряя память каждые три секунды, Ойкава был бы его водой — Ушиджима не смел бы дышать иначе. Вот так оно и бывает. Наверное. — А у тебя есть эта пятка, Ойкава? — голос подводит на предпоследнем слоге. Ойкава пожимает плечами. Тоже врёт — и даже не скрывает этого. Конечно, у него тоже и пятка эта, и волос пурпурный есть. Волейбол, наверное. Национальные — раньше. — Я тебя ещё обыграю, — Ойкава придвигает свой бокал к бокалу Ушиджимы, — теперь встретимся в старшей лиге. Куда ты собираешься поступать? — Куда примут по спортивной рекомендации. — Не скромничай, — фыркает Ойкава. — А ты? — Пока думаю. Потом Ойкава крепко хватает Ушиджиму за запястье и просит: — Обещай не делать так больше. Ушиджима не успевает спросить, о чем это он, Ойкава перебивает: — Поступлю туда, куда сам посчитаю, что мне следует. Наверное, лучше кивнуть. Или спросить. Или кивнуть. Или спросить. — Ладно, — всё-таки кивает. Ойкава ослабляет хватку, но руку не отводит. Улыбается: — Понял? — Понял. — Спасибо. Будем снова грызть друг другу горло. — Я тебе горло не грыз, — Ушиджиму это даже забавляет, — это ты всегда думаешь, будто мне это нужно. — Я так не думаю. — А вёл себя так. — Ты был не лучше. — Знаю, — признаёт Ушиджима, — я никогда не был лучше. — Я не об этом, — морщится Ойкава. — И хватит скромничать. Потом всё-таки убирает руку. Тут же становится холодно — той коже на запястье, которую накрывала потная ладонь. Ойкава большим пальцем стирает пот над своей губой, оборачивается к берегу: — Хочешь поплавать? Ушиджима смотрит на море: холодное, наверное, еще и слабые волны. — Пойдём, — говорит он и выходит из бара, идёт впереди Ойкавы. Тот неслышно следует за ним по песку — но следует, Ушиджима знает. — Можно заболеть. — Давай. А ведь правда, с Ойкавой любые доводы — не доводы. Решит потонуть — и потонет, и за собой потянет. И пойдешь за ним. Даже как-то и не невольно. Ушиджима больше и не старается не смотреть, как Ойкава стягивает футболку и шорты. Вот он видел его в раздевалке на базе, до сих пор не привык, и от того Ойкавы сводило совсем не по-доброму, но здесь, в темноте неспокойного моря, Ойкава сводит совсем — и с ума, и судорогой в ноге, и привычной дрожью в пальцах. Ушиджима тоже раздевается и идёт за Ойкавой к воде. Океан, как Ушиджима и думал, холодный. Едва ступив на линию, которую только что окатила вода, хочется отойти: можно, как Ушиджима и думал, заболеть. Как Ушиджима и думал, всё теряется — на чёрной глади открытого океана, на ряби, оставляемой медленными движениями Ойкавы: тот заходит глубже спокойно и уверенно. Хочется смотреть на его спину, и Ушиджима смотрит. Хочется подойти сзади чуть ближе, и Ушиджима подходит. Теперь они по пояс в воде, и нужно бы окунуться по горло, чтобы привыкнуть к холоду, но всё будто онемело. Ушиджима ныряет после того, как ныряет Ойкава. — Нужно было трусы тоже снять, — говорит Ойкава, заправляя за уши мокрые пряди, которые всё равно спадают на лоб и к вискам. Таким Ушиджима его не видел. И лучше бы, наверное, не видел. Потому что как теперь, дальше? Потому что как теперь? — Можно снять трусы и надеть шорты, — предлагает Ушиджима. — Так и сделаем. Потом Ойкава с головой скрывается под водой, пяткой задевает икру Ушиджимы и отплывает. Поначалу Ушиджима не нервничает, держится: еще несколько секунд, и Ойкава всплывёт. Еще немного. И еще. Сейчас вот вынырнет. Вот. Ойкава появляется сзади: — Испугался? — Нет, — оборачивается. — Знаешь, почему я не утону? — Потому что говно не тонет? — пытается пошутить. Пытается, и судя по гримасе Ойкавы — весьма неудачно. — Считаешь меня говном? — Нет, — задумывается, — но у тебя глаза цвета говна, Ойкава. — Теперь я знаю, какого цвета твоё говно. — Моё? — А на чьё ещё говно ты смотрел? — На разное, знаешь ли, — отшучивается Ушиджима, — мои удобрения. Ойкава подплывает, коленом пинает Ушиджиму в бедро: — Всегда мечтал поговорить об этом под луной. И снова ныряет. Ушиджима считает до тринадцати, но Ойкава, говно, так и не выплывает. Не находит его и под водой: совсем темно и мутно. Всё это время Ушиджима считает: тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок. Процентная доля говна в Ойкаве, наверное, не так высока, потому что если он потонет… Ойкава появляется метрах в трёх от Ушиджимы, бледный, но совершенно довольный. — Теперь испугался?! — Ойкава пытается перекринуть шум океана. — Нет, — врёт. — Не слышу! — Иди ко мне, Ойкава! Ойкава послушно подплывает и хватает Ушиджиму за плечи, когда того накрывает волной. Ветер усиливается, а с ним и волны. Когда их снова настигает волна, Ойкава забрасывает правую руку Ушиджимы себе на плечо и крепко придерживает его за талию, ведёт к берегу. Ойкава никогда его так не трогал. И лучше бы, наверное, не трогал. Чувствовать его кожу своей кожей, когда Ойкавы так много, но так не хватает, будто бросаться в жерло того, что убьёт тебя — знать это и бросаться — всё равно, всё равно, лишь бы с ним. Холод буквально режет кожу, и на берег они выбираются всё еще в обнимку. Ушиджима чувствует, как рука Ойкавы скользит по талии, подбирается к боку, к пояснице, потом — пустота, колкое ощущение одиночества, режущего, физического — после такого полуобъятия кожа просто не хочет существовать без рук Ойкавы. Хочется подойти к Ойкаве так, чтобы чувствовать шеей его дыхание — то ли мерное, то ли прерывистое — Ушиджима совсем, совсем не различает. И подходит. Хочется взять ладонь Ойкавы в свою — детский, невинный жест — и Ушиджима касается его кисти. Ойкава тут же отшатывается, но руку не выдёргивает. Смотрит, выжидает. — Ушивака? — хрипло зовёт он. Хочется сказать Ойкаве, как он важен. Как важен он, как важно всё, что с ним связано: прилипшие ко лбу волосы, подменённый коктейль, океан. Хочется сказать Ойкаве, но Ушиджима молчит. — Ушивака? — переспрашивает и убирает руку на этот раз. — Снимай трусы, — запинается, — хотел сказать. — Что хотел сказать? — Снимай трусы. — Это? — Да, — Ушиджима кивает в сторону шорт Ойкавы на песке, — заболеешь а то. — Ага. Сейчас. Ойкава снимает трусы, и Ушиджима усердно смотрит в его глаза. — Ты тоже. — Что? — Тоже заболеешь, — говорит Ойкава, уже натянув шорты. Одевается Ушиджима стоя боком к Ойкаве, отчетливо чувствуя на себе его взгляд. Напряжение спадает, когда Ушиджима вдруг спотыкается о камень, спрятанный под песком. Ойкава смеётся, помогает ему подняться. — Что смешного? — Ушиджима пытается, правда пытается скрыть досаду, но Ойкава только громче смеётся. — Ох, Ушивака, разве ты не знал, что смешно, когда люди падают? Смешно, как же. Нет, Ушиджима не знал, потому что он падает каждый раз, стоит только подумать, что было бы, если бы… — Не смотри на меня так, будто собираешься сказать что-то страшное. — Тебе следовало поступить в Шираторизаву. До бара они добираются в попытке закопать друг друга в песок и больно толкаясь. И только потом Ушиджима вспоминает, что они оставили на песке свои трусы и бежит обратно уже с сумкой.

day 4

— И что ты сказал ему? — Сказал, что у него глаза цвета говна. — Он оценил? — Там связь с удобрениями, я объяснил. — Думаешь, он понял, как это важно для тебя? Вряд ли, конечно. Тендо цокает, морщится, прикрывая ладонью глаза. Солнце сегодня беспощадное. Вот днём здорово было бы поплавать, но на пляж они приедут только к вечеру, отыграв последние матчи, и домой вернутся уже оттуда следующим утром. Ушиджима прижимается щекой к холодной стене, смотрит, как Тендо сначала спускается, потом поднимается по лестнице от крыльца к тропе — и так по кругу. — Подойди, — просит Тендо и даёт пять Ушиджиме. И так каждый раз перед тем, как спуститься и снова подняться. — Считай. — Раз, — зевает, — два, — жмурится от солнца, — три, — оборачивается к двери, — четыре, — кивает Матсукаве с Ханамаки. — Пять. Шесть. Семь. — Что вы тут делаете? — смеётся Ханамаки. — Расслабляемся, — пожимает плечами Ушиджима. Матсукава усмехается и достаёт сигареты. Ханамаки чиркает для него зажигалкой и тоже прикуривает. — Я вот слышал, — начинает Матсукава, пуская дым, — что змеиная водка помогает при борьбе с раком. — И абрикосовые косточки, — напоминает Ханамаки. — Нужно запомнить, — Тендо останавливается отдышаться, облокачиваясь о перила. — Ни у кого из нас нет рака, — сообщает Ушиджима. — И у тебя? — удивляется Матсукава, стряхивая пепел в урну у перил. — Странно. Тендо снова начинает бегать по лестнице, а Ушиджима считать. Ханамаки с Матсукавой докуривают еще по сигарете и уходят, напоминая, что выезжают после пяти, так что опоздавшие на обед обеда лишаются. — У нас ведь еще тренировка, почему они постоянно думают о еде? — спрашивает Ушиджима, когда они с Тендо снова остаются одни на крыльце. — Ничего не знаю, — Тендо больно бьёт пять, — разве что Ойкава родился в июле. — Что? — Что? На обед Ушиджима не опаздывает, зато опаздывает на автобус. Конечно, если бог есть, можно предположить, что у него есть и чувство юмора. Должно быть, по крайней мере. Потому что единственное пустое место остаётся рядом с Ойкавой. Тендо, расправившись с обедом еще час назад, тут же отпросился в туалет и потом куда-то исчез, а теперь сидит с Семи и рассказывает что-то о Мэйбл, которую, к слову, просто до ужаса обожает. — О, ты тут, — Ойкава снимает наушник и чуть придвигается к окну. — Поместишься? — Наверное, — Ушиджима усаживается и вполне себе помещается. — Ну вот. — Тендо променял тебя на Семи? — Да, — выдыхает, — и вот я тут. — На месте Ива-чана. Ушиджима невольно начинает ёрзать. — Имею ввиду, если бы Ива-чан был здесь, он бы сидел сейчас рядом. — Ага. А я бы улегся в багажнике. — Ты бы туда не поместился, — смеётся Ойкава. Автобус отъезжает, и Ойкава приковывает взгляд к окну: деревья, много деревьев, неровная тропа и выезд на трассу. Ушиджима тоже засматривается: деревья, много деревьев, неровная тропа, выезд на трассу и Ойкава. У Ойкавы в правом ухе наушник, левое он, похоже, из вежливости оставил свободным для Ушиджимы. Ушиджима поглядывает на его плеер, а тот на блокировке. Тогда он спрашивает: — Что слушаешь? Ойкава протягивает ему наушник. — Radiohead, — говорит он. — И как? — Что? Ушиджима надевает наушник и вслушивается. Он ведь знает эту песню. — Люблю, — улыбается Ушиджима, и Ойкава вдруг дёргается. — Что? — Creep, — объясняет, — люблю Creep. Смешно, а ведь он именно это и имел в виду. Но что, если он признается Ойкаве, что тот — его пурпурный волос? Ойкава тогда, наверное, выбросится прямо из окна автобуса и никогда уже не вернется. Ни в Мияги, ни в волейбол. К Ушиджиме — тем более. Ушиджима сглатывает ком, застрявший горечью в горле, и растворяется в тексте.

I want you to notice When I’m not around You’re so very special I wish I was special But I’m a creep, I’m a weirdo. What the hell am I doing here? I don’t belong here.

Растворяется. И, наверное, зря. Голоса Ойкавы никогда не хватало. Не хватало его подач, не хватало самого Ойкавы в Шираторизаве. Не хватает его даже сейчас, пока он сидит рядом в том же баре и снова потягивает из трубочки коктейль — мятный, безалкогольный на этот раз. Улыбается бокалу. Напевает:

— You float like a feather In a beautiful world And I wish I was special You’re so very special…

Ушиджиме невыразимо грустно. Да, хочется сказать, да. Ничего не получится. Нет, может, что-то получится? Ойкава ведь смеётся рядом с ним. Улыбается рядом с ним. Даже плавал с ним вместе ночью. — Ойкава, — зовёт он. Ойкава отвлекается от коктейля, поднимает на Ушиджиму взгляд, и тот откашливается. — I don’t care if it hurts, — пробует петь. — I want to have control. Ойкава щелкает пальцами, продолжает: — I want a perfect body, I want a perfect soul. — You have it already. — Don’t think so. — I know. — Nothing. — Cause I’m a creep. — Тоже подкачал английский на дружеских во Флориде? — Ну, как подкачал, — Ушиджима отпивает газировки, — не очень-то и подкачал. — Произношение вот хорошее. — Только оно и хорошее, — усмехается, — болтать особо не приходилось. — А жаль. — Жаль, мы там не пересекались. — Да нет, я бы тебе там горло сгрыз. — А, точно. Забыл. Смеются. Темнеет, Ушиджима и не заметил, как солнце село — только и делал, что смотрел на Ойкаву, слушал Ойкаву, думал об Ойкаве, пока тот сидел на расстоянии вытянутой руки: протяни только — и почувствуешь. Ушиджима сейчас и без прикосновений чувствует так много, едва ли он выдержит даже ладонь Ойкавы на своей руке. А Ойкава не знает, что такое его едва ли, и касается пальцами пальцев Ушиджимы. — Смотри, — просит он. Ушиджима смотрит через панорамное окно в баре на жёлтый лунный диск на еще темнеющем, серо-голубом небе. — У ночи, наверное, луна и есть тот самый пурпурный волос, — предполагает Ойкава. — Что будет, если убрать её? — Земля останется без спутника. — Думаешь? — кусает нижнюю губу. — Думаешь, так просто? — Нет, наверное. — Лучше бы не было этого пурпурного волоса, — вздыхает Ойкава. — Да, — больше не чувствует пальцев Ойкавы на своих пальцах. Коже снова холодно. — Убивает. — Кстати, — Ойкава отрывается от луны, садится вполоборота к Ушиджиме, — о том, что убивает. Макки с Маттсуном заладили, что от меня лечатся только водкой и косточками какими-то. Заладили, причем, вместе с Тендо. Ты понял, в чем прикол? Кажется, да. Теперь. — Нет, — врёт, — сообщу, как пойму. Понять смог бы еще тогда, на крыльце. Не слишком хотелось просто. Они выходят из бара и идут, не сговариваясь, к морю. Спотыкается на этот раз Ойкава, но Ушиджима его вовремя удерживает — и снова чувствует, снова чуствует — шершавую кожу на локтях, лопатки через тонкую ткань футболки, запах мяты с лимоном изо рта Ойкавы — еще немного, и Ушиджима его поцелует. Можно было бы попробовать. Бывает, нужно пробовать. Иногда это даже обязательно. — Что там с твоим волосом пурпурным? — Ойкава отодвигается, поправляет шорты, а Ушиджима так и не убирает руки с его спины: теплая, можно почувствовать даже биение сердца — медленное, спокойное. Аж завидно. Да, нужно попробовать. И он пробует: — Мой пурпурный волос, Ойкава… Ойкава вздрагивает от вибрации телефона в кармане шорт, чертыхается, достает его. Смотрит на экран, сначала удивляется, потом будто плавится в какой-то болезненной улыбке и кусает губу. — Извини, — говорит он. — Мне нужно нужно позвонить. Ушиджима кивает и смотрит, как Ойкава отходит в сторону. Прикидывает, ждать ли его. А думать, кто ему пишет, совсем не хочется. Но приходится. — Ива-чан, — выдыхает Ойкава шёпотом, вроде радостно, а вроде как-то надломленно. И идёт дальше. Пойти за ним? Пойти за ним? Нет. Нет. Нет, всё понятно. Эта улыбка и ранимый восторг — не ему. Этот рот, шумно дышащий в трубку — не ему тоже. Это всё — оно не ему. И не было никогда. Не ему просто, вот и всё. К воде Ушиджима решает идти без Ойкавы, но спотыкается о тот самый камень. Падает. Пробует губами песок, зарывается в него ладонью. Оглядывается проверить, не обернулся ли Ойкава. Не обернулся. Только отошел еще дальше, всё еще говорит по мобильному и возвращается, кажется, к бару. И ладно. На берегу Ушиджима замечает осьминога и опасливо приближается. Потом понимает, что это Тендо, и облегченно выдыхает. Наклоняется над его головой, пальцем давит на нос, скользит по губам. Тендо не удивляется, даже глаза не открывает. — Капитан, — улыбается, — ложись рядом. И Ушиджима ложится, только ногами не к морю, как Тендо, а в противоположную сторону — главное, устраивает голову рядом с его макушкой, поворачивает к нему лицо. Тендо открывает глаза, тоже смотрит на Ушиджиму. — Кажется, у меня только что выдернули пурпурный волос, — Ушиджима сглатывает и давит пальцами на песок. — А что бывает, когда выдергиваешь его? — Кажется, умираешь. — Всё тебе кажется, — Тендо поднимает взгляд к небу. Ушиджима насчитывает четыре звезды. — Это только у Ниса так. — Что? — Только у Ниса, царя Магеры. А ты не Нис, ясно? — вздыхает устало, — напридумывал там себе. И правда. — Думай лучше о насущном, — советует, — например, почему нам не засчитали очко, когда Матсукава попал за линию? — Ойкава сказал, мяч не прошел линию. — И ты веришь. — Верю. — Допустим, ладно. Только это не ответ. — Что? — Почему нам не засчитали очко, когда Матсукава попал за линию? — Потому что мы играем по правилам. — Я твой центральный блокирующий, капитан. Я твой блокирующий — Тендо Сатори, пятый номер. Я твой блокирующий, капитан, и это единственное правило, которому ты должен следовать. Ушиджима смотрит на его профиль, на кривоватую усмешку, но спасается взглядом в небо. Звёзд теперь стало девять. — Тендо, — зовёт Ушиджима, — сколько звёзд ты насчитал? — Тринадцать. — И что они говорят? — Говорят, не обязательно быть любимым. Ушиджима снова смотрит на Тендо, на вздёрнутый нос, на слабую тень улыбки. И улыбается сам. А ведь правда. Не обязательно быть любимым.