deep in

Смертным становишься лишь тогда, когда задумываешься о смерти всерьёз. Это довольно сложно объяснить, но Юнги никогда не думал о смерти. Умереть хотел множество раз, был на грани того, чтобы попробовать, но никогда, никогда ещё не думал, что однажды умрёт на самом деле. Смерть приходит, когда ему девятнадцать лет, в конце апреля, в пятницу поздно вечером. Она приходит к нему, встаёт за спиной, кладёт руку на тощее его острое плечо. Точнее – он. Юнги словно так и знал, словно догадывался всегда, что Смерть – это Он, и что руки у Него не костлявые, а мягкие и нежные, тёплые, очень ласковые руки. Смерть приходит к нему в пятницу в конце апреля, незадолго до полуночи, встаёт за правым плечом, снимает чёрный свой капюшон и смотрит словно бы ласково. Добро пожаловать в клуб. Мин Юнги. В клуб латентных самоубийц. Если уж совсем на чистоту, если постараться хорошенько всё вспомнить – тогда был не смерть, а лишь предчувствие смерти, прелюдия, первая неуверенная ласка. До смерти тогда был почти целый год. За этот год Юнги успел полюбить в нём всё. От корки до корки, от края до края, от альфы до омеги, от начала до конца. Такой особенной, такой невыразимой, изумительно тонкой, мудрой любовью. Весь этот год Намджун, добродушный огромный и нелепый щенок водолаза, ньюфаундленда, искренний и какой-то неправдоподобно чистый, словно не ступающий по чёртовой грязной земле, словно не вдыхающий мерзкий отравленный воздух, словно не подпускающий испорченных, некрасивых мыслей и чувств, этот доверчивый и наивный нелепый растяпа стал для Юнги всем. В с е м. Юнги даже немного обидно, что Намджун так и не узнал, насколько любим. Но набраться смелости для признания оказалось выше его сил. Наверное, потому, что все силы вложены в огромное, всепоглощающее, светлое чувство, ну правда, не размениваться же на мелочи. У Мин Юнги нет друзей, нет даже приятелей, поэтому о его огромной любовище, размером с галактику IC 1101, превышающую размеры Млечного Пути в пятьдесят раз, не знает вообще никто. Никто, только он сам, и его дурацкий аккаунт в твиттере, на котором вовсе нет подписчиков, в который он пишет, когда уже полно, когда можно захлебнуться. У Юнги в голове Намджуна так много, быть может даже больше, чем в самом Намджуне. И он, как последний сталкер, как обезумевший фанат, знает всё, от и до, от корки до корки, от альфы до омеги. Ким Намджун любит детские разноцветные жевательные конфеты в виде зверят; двойной американо, только горячий, и лучше бы с сахарным сиропом, а просто с сахаром не любит; красное французское вино, кислое, как перебродивший компот; мешковатые вещи горчичного, чёрного, коричневого и тёмно-серого цветов; всякие разные глупые уродливые шапки; слушать музыку, всегда и везде; наушники-капли; утро он любит больше, чем вечер; читать, читать, читать, читать заумные модные книжки (Юнги прочитал каждую, о которой слышал от него, но не понял ни одной, если честно, и от этого он чувствует себя бесконечно плоским, глупым и пустым); хипстерские кафешки и современное искусство; самую простую еду, лишь бы поострее; всякие модные словечки, лучше бы на английском… Юнги может продолжать этот список до бесконечности, и потрёпанная тетрадка в сто двадцать листов, исписанная неаккуратным, торопливым мелким почерком, кончилась примерно полгода назад. Юнги немного болен, и никак не может поправиться. Никак не может поправиться, потому что любовь такая, она не лечится ничем, даже временем. Можно даже не пробовать, даже не надеяться. Юнги разлюбил бы, если б мог. Юнги разлюбил бы, если б мог, потому что если и умирать, господи, то, пожалуйста, быстро. А не вот так, в тетрадь, в твиттер, в себя самого, в огромную мирскую пустоту, в которой ничерта, кроме любви этой, н и ч е р т а. Юнги знает всех его друзей по именам, знает их биографии, айди, истории и фотографии. Юнги знает, как много себя Намджун вкладывает в свою музыку, в каждый такт, каждую ноту, каждую букву слов. Юнги знает, как много Намджун не спит, как много нервничает, как искренне и по-щенячьи глупо ждёт одобрения своих треков, каждого из них. Ещё Юнги знает, как в Намджуне болит всякое. И не только желудок и вечно простуженное горло, не только сердце и воспалённый от недосыпа и непрекращающейся работы мозг. Как в Намджуне болит надежда и страх за чистоту, как болит желанная свобода, необходимость накопления важных воспоминаний, сомнения в правильности поступков, вера в близких людей, как юность в нём болит, такая бесшабашная и трусливая одновременно. Юнги немножечко идеальный для Намджуна, если честно, только ни один, ни другой не знают об этом, и в этом вся трагедия. Трагедия, достойная Шекспира. Юнги молчит, а Намджун ничерта, ничерта, ничерта не видит. В никому не известном аккаунте набирается почти восемнадцать тысяч твиттов за этот год, но Юнги всё равно чувствует себя таким невысказанным, что от полноты, наполненности внутри, всё время тошнит. В самом начале апреля, в ночь с субботы на воскресенье, когда Юнги только-только исполнилось двадцать лет, Смерть кладёт на его плечо свою мягкую, нежную ладонь, и Юнги покорно опускает голову, подчиняясь ему. И дело же вовсе не в расчёте на какие-то там шансы. Просто Юнги и не думал никогда, вот честно, ни разу, ни единого мгновения не думал, что его любовь, размером превышающая галактику IC 1101, может вылиться во что-то не одностороннее. ( На слово «взаимное» Юнги тоже совсем не хватает смелости.) (Юнги такой трус, если честно.) Вот честно, ему ни разу в голову не пришло, что Намджуна, этого не в меру ласкового, доброго, бесконечно мудрого щена однажды хватит на то, чтобы разделить себя с другим человеком. И, тем более, Юнги и во сне представить не мог, что это будет не совсем девушка. Совсем не девушка. Чон Хосок смеётся заливисто и ярко, словно тысячи маленьких солнц разбиваются о поверхность беспокойной синей воды, и Намджун выглядит таким счастливым рядом с ним, особенно, когда приобнимает очень, очень понятно для окружающих. «Ну что, - спрашивает Смерть, и чуть сжимает тощее, угловатое плечо своего подопечного, словно даже в некоторой попытке поддержать, - ты готов?» Юнги не смотрит. Он не смотрит ни на кого, особенно, на любимого своего, такого счастливого дурня, особенно, на этого Хосока, который ни в чём не виноват, просто он счастливчик, каких поискать, просто ему повезло, и не Юнги судить, за какие такие заслуги. «Да», - тихо отвечает Юнги, и ладонь на его плече так тяжела, что подгибаются ноги, что трудно дышать, как под каменной плитой, весом с солнце. «Да, я готов», - повторяет Юнги одними губами, истресканными, сухими и совсем не красивыми, и без того неулыбчивыми, просто набрасывает на голову капюшон чёрной толстовки, потому что хоть кто-то из них двоих должен скрывать своё лицо, опускает голову ниже, и осторожно медленно встаёт. Когда твой Смерть так близко, становишься переполненным больше, чем через край, и очень сложно не расплескаться. Очень сложно не пролить себя вовне, на ни в чём не повинных людей вокруг. Смерть дело личное, и чужим его не показывают. Юнги встаёт, не прощается, сутулится, спрятав руки в карманы, сжимает ладони в нервные кулаки, и уходит. Как кошка идёт погибать один. Вот так, не ждал ничего, и не ждал ничего, а всё равно ранение навылет, без шанса выжить. Счастливый с улыбчивым мальчиком Намджун, это слишком, это оказалось слишком, господи. О в е р д о з. - Ты прости, - говорит Смерть очень как-то ласково, как родной, как родному, - что так вышло. Я, - говорит, - планировал за тобой лет через сорок, а то и пятьдесят. - Я не хочу так долго, - шепелявит Юнги, и у него нос красный, и глаза тоже, - не надо. Хорошо, что ты пришёл. Ты быстро, я надеюсь? Смерть грустно-грустно глядит, Юнги не видит, конечно, но чувствует этот взгляд. - Не могу я быстро, прости, тебе другое выпало. - Сколько? - Год-два. - Блять, - тихо говорит Юнги, и дёргает завязки на капюшоне, резко затягивая, словно пряча себя самого в мешок. Там, в капюшонном нутре, немного проще т е р п е т ь. Дышать часто-часто в душной темноте, торопиться, путать вдохи с выдохами, только глаза всё равно мокнут, и щёки тоже, и в носу болит, как от удара. Юнги впервые ощущает себя крошечным, невыносимо крошечным и беззащитным. Беззащитным настолько, что тому, кто был бы ещё беззащитнее, даже на небе не сыскалось бы места. Вот так всю жизнь живёшь никому не нужный, а сознаёшь это через двадцать лет после начала своего одиночества, и только в этот момент понимаешь, что не можешь сам с собой жить. Наверное, если бы у Юнги был хоть кто-нибудь, ему было бы проще, хоть сколько-то проще. Юнги заводит новую тетрадь, и каждый день, каждый день, по десятку раз пишет в ней одно глупое «я не могу без тебя, я не могу без тебя, я не могу без тебя, я не могу без тебя» своим неопрятным, нервным, мелким почерком. За какие грехи выпадают такие наказания, Юнги не знает, и не хочет знать. В его никому не нужном аккаунте набирается ещё четыре тысячи твиттов за несколько недель, и в каждом, в основном, одно и то же. Одно и то же. И не ждал же ничего, ничего не хотел, не надеялся даже, а вот, погляди-ка: видеть Намджуна, большого и ласкового Намджуна, мудрого и бесконечно красивого Намджуна счастливым с другим м а л ь ч и к о м, как вышло, совершенно невозможно. От одной мысли об этом счастье, об этом мальчике, хорошем, совсем не скверном (ну был бы Намджун с иным!), всё нутро выкручивает и словно скребёт вилками. Запястья болят так, словно по ним уже скребло совсем не изнутри. За пять с лишним недель боли набирается так много, что Юнги, белый-белый, ломкий и хрупкий, весь – перелом и надрез, весь – царапина и синяк, идёт в ближайший приют, найденный в интернете, и берёт себе кота. Крохотного чёрного кота, чёрного кота с белой меткой на груди и без одного глаза. Никому не нужного кота-калеку, такого маленького, что он помещается в одной ладони. Юнги берёт кота, за которого даже денег не хотят принимать, прячет его за пазухой чёрной толстовки, и просто смотрит на него, а кот мурчит. Кот очень маленький и очень никому не нужный, совсем как сам Юнги, только кот чёрный, а Юнги белый. Он называет кота Лили, хоть тот и мальчишка, но это совершенно не важно. И с этой минуты Юнги как-то не совсем один. Не такой зверски одинокий. Лили любит его просто так, некрасивый, покалеченный, дурацкий чёрный кот, лучше которого, роднее которого не сыскать и во всех вселенных, хоть трижды обыщи вдоль и поперёк. Юнги любит его просто так, некрасивый, покалеченный, измученный белый подросток, и для котёнка нет на всем свете никого, лучше и роднее этого мальчишки. Вот так и живут теперь, вдвоём, Юнги и кот. Кот отбирает небольшую часть одиночества и тоски, ровно столько, чтобы в тощей белой груди, почти прозрачной как рисовая бумага, освободилось место на нормальный глубокий вдох. Но потом всё рушится, в один чёртов миг, потому что Намджун (чтоб его, проклятого, чтоб его, ну за что?!) вдруг пишет в одном из мессенджеров «Юнги-хён, почему ты не приходишь больше? Я соскучился. Мы обидели тебя чем-то?». Если бы у Юнги был друг, хоть один двуногий друг, тот сейчас, по закону жанра, обязательно за Юнги вступился бы, и объяснил этому Намджуну, что не надо, не надо трогать, не надо ворошить, пусть себе. Тебе, Намджун, и без него хватит, с кем водиться, с кем улыбаться невозможной своей, запредельной улыбкой. Но нет такого, и Юнги вынужден сам, вынужден сам, и Смерть его виновато глядит из-под вновь накинутого на голову капюшона. «Нет, - пишет Юнги, не осмеливаясь оставить сообщение без ответа, - никто не обижал. Просто мне трудно с вами». Это, конечно, значит «с тобой». «С тобой, таким бестолково счастливым с кем-то другим». Намджун там, в своём бесконечно наполненном всем подряд Неверленде, волнуется, шлёт кучу смайликов и уточняющих вопросов, и все они такие грустные и озадаченные, что сердце у Юнги, его маленькое уставшее сердце так сильно щемит. - Лучше бы ты меня сразу забрал, - шелестит он глухим, чёрно-белым голосом. - Прости, - Смерть покаянно опускает голову, и даже не треплет по плечу, как раньше. Юнги поднимает голову лицом к небу, бескрайнему, огромному, почти бесконечному небу, и медленно выдыхает, выдыхает весь воздух из лёгких, до головокружения, почти до тошноты, до звона в ушах; потом затягивает капюшон, оставляя только крохотное окошко вокруг носа и глаз, и принимается писать, не задумываясь, словно самого себя не слыша: «Ты вовсе не при чём, Намджун, просто я другой, и я не могу с вами со всеми, с тобой. Вы живые все, а я дохлый, вы счастливые, а я уж больно один. Вы цветные, а я белый. Мне холодно даже в жару, вот прямо сейчас мне холодно, хотя я в зимней худи, и сижу на самом солнцепёке. Я не могу подстроиться и стать удобоваримым, Намджун. У меня не получается любить те песни, которые ты любишь, хотя я переслушал все, по сотне раз. У меня не получается понимать твои книги, хотя я прочитал каждую. У меня не получилось досмотреть до конца ни один фильм из тех, о которых ты говорил. И радоваться за твоё вечно улыбающееся шумное счастье я не могу, Намджун, не получается, хотя я так хочу, чтобы ты был самым счастливым человеком на земле. Видишь, я совсем другой, я не могу ничерта. Я как рыба, выброшенная на берег, я могу только смотреть мутнеющим глазом в небо, и слушать такое близкое, но недоступное спасительное море, и надеяться, что скоро усну.» Это всё звучит очень уж мерзко, и Юнги, не перечитывая, пишет вслед «просто представь, что я смертельно пьян, и что я улетел в другую страну, а лучше – на другую планету». Ему хочется добавить «тебе без меня будет нормально, а мне без тебя никак», но он держится, бесконечно сильный, хоть и измученный. Он только достаёт из сумки потрёпанную свою, измятую тетрадь, в которой остаётся всего несколько страниц, и пишет одиннадцать строчек, состоящих из «я не могу без тебя», по кругу, по кругу, как в заевшей детской игрушке, безнадёжно вышедшей из строя. - Почему бы тебе не забрать меня всё же? – спрашивает Юнги очень уставшим голосом, и Смерть смотрит на него так, что это почти похоже на нежность. - А что будет с Лили, если я заберу тебя? От упоминания имени котёнка, уже подрастающего потихоньку, Юнги делается так больно, что он сгибается пополам, и сидит так, замерев, рассматривая свои запылённые красные кроссовки. Потом он, конечно, спешит домой, и долго гладит своего ручного, ласкового, всё понимающего кота, но не ревёт почти, только жмурится. Если Намджуна можно было бы вырезать из себя, Юнги лёг бы под скальпель даже без наркоза. Намджун так болит в нём, что боль становится почти скучной, когда в тетради остаётся всего одна страничка. Юнги прячется в самом неприметном углу университетского сквера, прячет лицо за капюшоном неизменной толстовки, и, в этот раз очень медленно, очень осторожно, старательно пишет своё вымученное «я не могу без тебя» до последней строчки, а в самом конце ставит запятую, приписывает «Намджун», и после этого не влезает даже точка. Юнги забывает тетрадку на зелёной сочной траве, когда сутулится, прячет руки в карманы, и уходит на очередную пару. Наверное, это всё лечится медикаментами и долгими разговорами с психотерапевтами, но Юнги уже давно настолько молчалив, что не разговаривает толком даже с учителями. Только с Лили, да и то не многословно. Наверное, это лечится медикаментами, раз уж нельзя хирургическим путём избавиться от невыносимой этой, выжигающей тоски, но Юнги не особо верит. Юнги смотрит на Намджуна издали, и тот всё такой же улыбчивый, шумный и смешливый, и его мальчик всё так же с ним рядом, как и вся компания, крутящаяся вокруг Намджуна, как планеты вокруг солнца. Юнги смотрит на них издали, и всё больше хочет просто уснуть, насовсем. Потому что что вот оно, вот оно, спасительное море, так неправдоподобно близко, и так невыразимо далеко. А потом Намджун пишет снова, и это, конечно, вообще хуже всего на свете. Потому что в сообщении фотка, фотка его раскрытой на середине тетради, забытой когда-то в прошлой жизни (для Юнги каждый день бесконечно долог, как жизнь) в сквере на зелёной траве. И подпись «Юнги, я не знаю, что сказать, но Чимин говорит, что это твой почерк, что это твоя тетрадь». Юнги читает это, и ему как-то очень спокойно вдруг. Если его Смерть не хочет его забирать, то он может уйти сам, просто уйти сам, не так ли? «Юнги, ответь, пожалуйста. Мне кажется, что это важно. Я хочу поговорить с тобой, если это твоя тетрадь». Намджун словно добить хочет, словно издевается, проклятый. Юнги не отвечает. Не отвечает, не думает ни о чём, не дышит тоже. Просто ломается весь, покрывается трещинами, как высушенная на жарком солнце тонкая глина. «Юнги, пожалуйста. Я же вижу, что ты прочитываешь эти сообщения. Я же не обижу тебя, Юнги. Просто давай поговорим?» Юнги, крохотный и беззащитный, совершенно раздавленный, распятый на своём глупом чувстве, обнажённый и потресканный, собирает всю волю в кулак, пишет «я не могу говорить с тобой, я немой», и даже не ставит точку. - Он чувствует себя виноватым перед тобой, - словно между делом говорит Смерть, заглядывая через плечо в переписку. – Он правда хочет поговорить с тобой. - Я не хочу, - говорит Юнги, и задёргивает завязки на капюшоне, наглухо прячась в жаркой душной темноте. И повторяет оттуда: - Я не хочу. - Просто боишься, - говорит Смерть, и улыбается красиво-красиво, - но очень хочешь. «Хорошо, - пишет Намджун, такой большой и дурацкий, добрющий и болезненно честный, - хорошо, Юнги, тогда давай просто помолчим. Пожалуйста, просто подожди меня сегодня после пар в парке, знаешь, там, слева от пруда, есть несколько скамеек, у фонтана. Вот там, хорошо? Просто подожди меня там после пар, мне правда нужно увидеть тебя». Если бы кто-нибудь знал, как это больно. Как это больно и как зверски страшно. Но Юнги идёт. Как тот барашек, который знает, что идёт на убой, но не может ослушаться хозяина, обречённо чеканит шаг, и смотрит строго перед собой. А ждёт Юнги всего ничего, каких-то три с половиной часа, потому что невыносимо сидеть на лекциях, когда такое вот творится. Юнги ждёт, и не знает, чего хочет больше: дождаться, или нет; уснуть, или проснуться. Он за все эти бесконечные месяцы так устал. - Привет, - говорит Намджун как-то тихо, и в его голосе звучит виноватая улыбка, большая и добрая. Юнги затягивает капюшон, привычно прячется, но Намджун не спорит и не удивляется особо, просто садится рядом. – Это же твоя тетрадка? - Моя, - шелестит Юнги серым, монохромным голосом, давно забывшим, как звучать. - Прости, пожалуйста, но… но мне так приятно, что это всё мне. Не представлял, что… - Меня тошнит уже от тоски этой. Это очень больно, ты знаешь? Не знаешь, конечно, ты же любимый, ты же живой. Намджуну словно даже бы стыдно за это, так он молчит. - Ты правда читал все книжки, о которых я говорил? - Книжки читал, - отвечает Юнги, и тянет завязки сильнее вниз, а голову поднимает вверх, чтобы дурацкие слёзы обратно затекли, - фильмы смотрел, песни слушал, все до единой. Во все места ходил, все выставки смотрел. Только не понял ничерта, Намджун. Не смотри на меня, мне кажется, что я голый. Намджун отворачивается, конечно, и смотрит на свои коленки. Как-то это всё огромно для него. - А я не знаю о тебе ничего, - тихо говорит он, и опять виновато улыбается. Юнги резко мотает головой, чтобы унялось внутри, хоть немного унялось внутри. Ужасно на Намджуна хочется посмотреть, но слишком боязно. Поэтому молчит долго-долго. - Я, - тихо говорит потом, и на согласных шипит, шершавит, и сам себя ненавидит за это, - очень люблю море. Больше всего я люблю море, и только рядом с ним я могу дышать нормально, могу немного успокоиться. Море и моего кота. – Юнги говорит тихо и почти ровно, почти монотонно. – У меня есть кот, маленький чёрный кот, его зовут Лили. Он такой же никому не нужный, как я. У него один глаз, и я тоже в чём-то таком калека, но мы с ним есть друг у друга, и от этого чуточку менее страшно. Море… знаешь, я бы согласился никогда больше в своей жизни не видеть его, ни одной секунды, если бы можно было… Приходится замолчать, потому что в горле перехватывает так, что делается физически больно. А потом приходится продолжить, и это больно тоже. - Я даже согласился бы жить подольше, Намджун, хотя я боюсь этого больше всего на свете, если бы только можно было быть с тобой. На последних словах он скатывается на почти беззвучный шёпот, и пальцы, сжимающие завязки на капюшоне чёрной толстовки белеют от того, как сильно напряжены, и так холодно делается, как ещё не бывало, но Намджун вдруг осторожно гладит по руке, от локтя до нервного кулака, гладит руку, как кошку, раз, другой, третий. Так бережно и так тепло гладит, что слёзы всё-таки вытекают наружу, в капюшонную ткань. Наверное, теперь Юнги точно сойдёт с ума, но он так счастлив сейчас. А Намджун гладит, гладит напряжённый кулак, словно просит расслабиться, и Юнги потихонечку послушно отпускает многострадальный шнурок, только всё никак дышать не вспоминает, только губы кусает. - Юнги, я бы хотел попробовать… - У тебя же этот, смешливый. - Хосок? Да мы разошлись, уж месяц, как. Не вышло ничего, потому что мы друзья с ним. Вот и дружим, безо всяких глупостей. Юнги слышит шум моря у себя в ушах, равномерно медленно пульсирующее море, и у него так сильно кружится голова вдруг. Намджун всё трогает его пальцы, все в заусенцах, искусанные, нервные пальцы. - Ко мне ещё никто не относился так, как ты… - Ты ещё не знаешь даже, как я к тебе отношусь, - шепелявит Юнги, и ему хочется кричать во всё горло, отдёрнуть руку, спрятаться на другой планете, но он терпит, как всегда, терпит. - Любишь? - Люблю. Юнги чувствует, как Намджун сам опускает его руки, вынуждая отпустить концы шнурка, чувствует, как его тёплые, едва уловимо пахнущие персиковым кремом пальцы расслабляют затянутые края капюшона. А потом широкая сухая ладонь скользит на щёку, вытирает большим пальцем позорно мокрое. - Ну и что ты плачешь?.. Юнги, Юнги, ты такой крошечный. Дай мне тебя узнать? Намджун тянет прямо вот так, не вынуждая снять капюшон, к своему плечу, обнимает другой рукой, и просит через чёрную ткань, прямо в ухо: - Дай мне шанс полюбить тебя? Я справлюсь. Я справлюсь, Юнги. И всё гладит, всё гладит под капюшоном по щеке. А в Юнги что-то щёлкает вдруг, и он вдыхает полной грудью, до рези в лёгких, до головокружения, до шума в ушах, и дышит жадно-жадно, впервые то ли за два года, то ли за всю жизнь. «Увидимся не скоро», - беззвучно говорит красивый синеглазый Смерть, набрасывает на голову свой капюшон, и уходит. Потому что любовь, всегда, побеждает смерть. Потому что его подопечный, маленький глупый человек, крошечный беззащитный человек, наконец, впервые за двадцать с лишним лет, асболютно счастлив. С ч а с т л и в. OWARI