Для меня стало сюрпризом...

      Утром Ренка проснулся от того, что во рту стало солено, а горло свело от тихого плача. Было семь утра — Сомы уже не было в комнате, за окнами темнота зимнего утра, в сердце метель и вьюга. Поднять себя с кровати трудно. Тело отказывается слушаться несерьезных приказов, требует отдыха. Сесть, уставится на заправленную кровать напротив и шмыгнуть носом, жмурясь. Встать, едва ощущая себя как человека, а не как бестелесный дух, которому никуда не надо и ничего не нужно. Дойти до ванны, по кривой линии обходя личное пространство соседа.       В зеркале он — разбитый и уничтоженный, сломленный очередной болью. Макнуть голову под струю ледяной воды, вдохнуть, надеясь, что лед заполнит легкие. Он проснулся, он жив, но только физически. Лишиться бы и этого, но вода только утекает в раковину вместе с его горем. Волосы теперь мокрые, прилипли к лицу, но Такаги так все равно, что он просто наскоро вытирает их своим полотенцем и возвращается в комнату.       Нужно идти на занятия, нужно сдавать зачеты, нужно завершить сессию так, что бы получить грант. Впрочем, уже все равно. На грант, на обучение, на всю «Дельту». Дожить бы до конца зимы — и ладно. В нем, если так подумать, зима едва ли закончится.       И так — два дня, как в тумане, как в игре. Как будто бы не с ним. Жизнь проходит на автомате, извинения остаются неуслышанными, вопросы — проигнорированными. Такаги мертв и жив — ходит и дышит, есть и спит, говорит и слышит. Но на слова не хватает нежизни. Кол врастает в кожу, поворот происходит все реже, но теперь — больнее, сдирая корку крови и вырывая подживающую кожу. Видеть Сому теперь с каждым днем все больнее.       Но боль утихнет, Ренка знает. Время милосердно — стирает следы, дает немного веры, позволяет вспомнить. Не так быстро, но когда-нибудь.       Когда-нибудь…

***

      Два дня проходят в едином ритме — проснуться раньше, скрыться, не смотреть в его глаза ни днем, ни вечером, что-то сдавать, но себя не ощущать.       Сома сам все разрушил. Проснувшись тем утром с мирно спящим под его боком Ренкой, он испугался и убежал. Поняв, что тот ничего не забыл, скрывался за ложью друзей и бегал от ответственности. Эти полторы недели были самым худшим кошмаром. Но в то же время они дали ему шанс на счастье. Отношения с Такаги пошли на взлет, он стал к нему как никогда близок. Стыд и страх, но вместе с тем — волнение и желание искупить вину. Он стал тому, кого любил с того дня, как он стал его соседом, другом. А теперь сам все разрушил, решив, что сможет утаить правду.       Сидеть в кабинете отца всегда тяжело. Стены тут словно давят, мысли стаей ядовитых насекомых убивают, вдавливая в темный пол. За книгами на полках кроется душевная пустота и мертвость. За фарфорово-белым лицом в обрамлении темных волос, впрочем, тоже. Мимика куклы и нежизнь ради ничего — вот две черты, которые характерны для хозяина ректората. Ухмылка сидящего напротив Леона Канрея острее бритвы и страшнее смерти. — Зачем ты пришел ко мне, Сома? — самодовольство читалось в его глазах. Он знал, он чувствовал, он понимал. И уже знал, что будет делать, когда позвучат заветные слова. — Я хочу просить тебя, отец. — он давно не просил его ни о чем. Но теперь пришел и готов был целовать его ботинки и сделать его своим Богом, если это потребуется. — Неужели? И о чем же? — он довольнее Дьявола, выкупившего молодую непорочную душу. Сделка не за горами, но Канрею уже все равно. — Ты не мог бы… Переселить меня в другую комнату? — не ради него, ради Ренки. Сома видел, как тому невыносимо смотреть на следы его пребывания в их комнате. Делать тому еще больнее он не хотел. — Чем тебе в нынешней не нравится? — вытягивает ответ клешнями, ждет его, жаждет получить компромат. Он всегда был жаден до информации. — Мы с соседом не прижились. — но правды он не получит. Не его собачье дело. — Ха-ха… — вздох-смех, гневный блеск. Навлекает на себя беду, но уже без разницы. — Как хочешь. Я переселю тебя, конечно, но вот только… — знакомое «но». Вот и настал момент, когда прозвучит условие. — Что я с этого получу, сынок? — Я сделаю что угодно. — в прошлый раз, когда Сома в первый и в последний раз попросил у папы игрушку (это было, когда Канрею было шесть, он еще ничего не знал об отце) от приказал ему до вечера повторять, что он плохой ребенок, разрушивший его, Леона, жизнь. Сома этого не сделал. — Все, что ты скажешь, я выполню. — сейчас готов был на все. — Тогда… Опустись на пол. — Сома подчиняется — под ладонями жесткий ворс ковра. — Опусти голову. — задавить гордость, которой теперь не осталось места, и выполнить. Все ради Ренки. — Умоляй меня сделать это. А, ну и конечно же не забывай вспоминать, кто ты. — Отец, я умоляю тебя, выполни мою просьбу. Я знаю, я не достоин жить, не достоин просить, но, умоляю тебя, выполни мою просьбу. — жаркий шепот, почти задыхается, но стыда уже нет. Не теперь. Пусть подавится желанными словами.       Стук каблуков его ботинок тонет в ворсе ковра. Он подходит к сыну, опускается рядом на колени и, схватив за подбородок, вдергивает голову его вверх. Глаза в глаза. Вторая рука с силой впивается юноше в плечо, а ногти первой раздирают тонкую смугловатую кожу. — Скажи, кто ты, и я все сделаю. — улыбается, мразь. Добро и мягко, как может улыбаться настоящий отец своему любимому сыну. И только глаза выдают истину, сокрытую за этим человеком. — Я — случайность, отец. Твой недосмотр, тот, кто не должен был даже родится, но почему-то это все же сделал. — он таким был, таким и остался. Мама и Ренка Такаги — вот две загубленные жизни, которые он себе не простит никогда. — Существо, не достойное жить, судьба которого — сдохнуть собачьей смертью от твоей руки. — Отлично. Можешь идти собирать вещи. — встает на ноги, стряхивает с черных брюк невидимую грязь. Черные пряди падают на его бледное лицо, улыбка становится жестокой и злой. — Я неясно выразился? Выметайся. — Слушаюсь, отец.       И только за дубовой дверью кабинета ректора Леона Канрея Сома позволяет себя шумно выдохнуть, сглатывая ком. Обида и стыд, детские слезы нелюбимого ребенка. Стирая с подбородка кровь, Сома медленно плетется по коридору. Никто не залечит его ран, никто не окажется рядом и не выслушает. Он убил свою единственную надежду на счастье одной совершенной глупостью.       Бежать от проблем не выход. Но Сома не может иначе. Потому что сил бороться с ними у него никогда не было.

***

      Вечером воскресенья Сома уходит.       Когда Ренка возвращается со столовой, где с неохотой ужинал и слушал ничего не значащие разговоры Карин, в комнате не остается ни следа Сомы Канрея. Учебники на столе, вещи в тумбочке и шкафу, ванные принадлежности, постельное белье — ничего не осталось. Все исчезло вместе с хозяином, без следа и нового адреса. Такаги осматривает пустую кровать, чистый стол. Вдыхает прохладный воздух, в котором не осталось знакомого запаха. Вместе с облегчением приходит мучение.       Нет больше взгляда любимых глаз, нет больше тихого дыхания. Не будет больше ночных кошмаров, в которых ласковые руки причиняют боль. Перевернется страница, Такаги оставит позади постыдный инцидент и предательство, сможет снова начать с нуля.       Но почему тогда опять так по-блядски, нечестно и незаслуженно больно?       Не будет больше шепота. Не будет больше слов. Не будет больше любимого лица. Не будет больше попыток примириться, притереться, простить. Потому что Сома не дал Ренке отойти, а затем, в одну из спокойных ночей, сесть рядом с ним и сказать «я прощаю тебя.»       Ренка валится на кровать, сжимается в комочек и тихо скулит. Угораздило же влюбится в человека, который дважды предал его. Почему, ну почему глупое сердце не может перестать любить того, кто все сделал для того, что бы разорвать связь?       Всю эту ночь Такаги не может уснуть в совершенно пустой комнате. Он снова один — без семьи, без надежды. Вокруг — только стены да холод, никого более нет. Ему страшно — в темных углах клубятся дымные монстры, рассеивающиеся от лучей света. Дыхание смерти уходит, но одиночество возвращается. Как тогда, когда он сидел в полицейском участке, пустой и мертвый, не верящий в смерть сестры. Когда рядом Сома ему тяжело. Чувствовать его взгляд, вспоминать ту ночь, принимать то, что произошло по глупости, без его согласия. Предательство жжет, воспоминания находят, желание уйти с концами захлестывает. Но когда его нет все только хуже.       Любить нельзя забыть. И где поставить запятую неясно.       Утром Такаги поднимается с кровати совершенно разбитым и максимально не готовым. Сегодня — зачет по боевой подготовке, но Такаги совсем не готов к нему. Его шатает, глаза режет так, словно в них насыпали песка.       Но он встает и идет: собирается, ополаскивается, выходит из комнаты. Идет на зачет как на казнь, подозревая, что завалит его с треском. Проходит по коридору до кампуса, мимо студентов бредет во второе крыло. Встречается со взволнованной Карин у двери в кабинет боевых искусств. Вокруг них только знакомые лица — сокурсники не обращают внимания на Ренку, под глазами которого синяки и мешки. — Я все пытаюсь и пытаюсь, а он ни в какую… — Карин болтает о Кодзуки, но Такаги не слушает. О предателях и лгунах — не слушает.       Он не завтракал, в животе черная дыра, но звезда взрывается выше, в грудной клетке. Сегодня он мертв, но уже живее — мир начинает приобретать краски и смирение приходит после пытки одиночеством. Звенящий звонок объявляет кару, сам Дьявол ждет их за дверьми, словно бы специально выполненных в арочном стиле. — Проходите, не бойтесь. — бледная кожа, черные волосы, приторная улыбка. Глаза цвета проклятия. «Ненависть осталась.»       По одному никто не идет — всей толпой, не отрываясь от клина. Потому что Леон Канрей не тот человек, с которым хочется остаться один на один. В зале, в котором он находится, пахнет потерянной жизнью — валерьянкой и алкоголем, дешевыми сигаретами, увядшими цветами. Этот запах словно бы преследует его и он настолько сильный, что не отвязаться.       Рядом с высокой фигурой в белом еще четыре. Ренка знает каждую. Теруо, ухмыляющийся через силу, запрятавший руки в карманы толстовки. Мизуки в свободном топе и юбке, поджавшая губы и едва дышащая. Кодзуки, переминающийся с ноги на ногу. Наконец, Сома, от одного вида которого Ренку пробирает дрожь, а на лбу проступает холодный пот. Пустые глаза за спутавшейся челкой, подживающие ранки на подбородке, искусанные в кровь губы. Их взгляды встречаются — Сома сожалеет, Такаги сочувствует. — Ваш зачет будет особенным. — Леона Ренка почти не слушает. К черту его, здесь все, кто его обманул. — Для выполнения задания вы должны будете победить того, кого вам поставят в пару. Не из ваших сокурсников, естественно. Сражаться вы будете с четвертым курсом.       Тяжелый вздох проносится по толпе. Это будет самый тяжелый зачет. Кто вообще сможет победить «Первое звено»? — Не морщитесь, они будут поддаваться. Давайте я лучше назову пары.       Ренка смотрит только на Сому. Взглядом пронзает, пытается передать все, что чувствовал этой ночью, снова оставленный в одиночестве, не выслушанный и не простивший. Но Канрей снова отводит взгляд, убегая от него. — Такаги Ренка и Канрей Сома. — что?       Ренке очень хочется закричать — нет, не хочу, отказываюсь. Но он молчит, потому что перечить Леону Канрею все равно что переубеждать камень в том, что он камень. Бесполезно и бессмысленно, если проще. Сома рядом с ним морщится и на долю секунды крепко зажмуривается, что бы потом снова стать глыбой льда. — Первой выступающей парой вы и будете, ребятки. — еще лучше. Просто, черт возьми, замечательно.       Ренка тяжело вздыхает, а затем выходит вперед из толпы сокурсников. Сома тоже делает шаг вперед. Раз, два — они друг на против друга, очень близко, но разделены. — Вот ваше оружие. — Леон выдает каждому из них по деревянному мечу. Всего лишь макет, но все равно увесистый и покалечить может. — Начинаем по свистку.       Такаги закрывает глаза и задерживает дыхание. Вспоминает чувства, которые уже пережил и которые еще придется пережить. Обида, разочарование, боль. Он гнил заживо все эти дни. А теперь ему дали возможность отомстить. Так почему ею не воспользоваться?       Свисток. Ренка срывается с места, обходя Сому. Подходит сбоку, там, где у Канрея слепая зона. Но тот не собирается сдаваться — не дает ему подобраться, уходит, кружит. Первым удар не наносит, терпеливо ждет. Ренка же закипает от ярости, поднимающейся в его груди. — Ты бросил меня. — шипит еле слышно, совершая рывок. Заносит меч и пытается ударить, но Канрей ловко отражает удар. — Оставил одного. — нижний взмах, парирование. Он мог бы ударить его в ответ, подловить в тот момент, когда Такаги менее всего защищен. Победить Ренку плевое дело — он не думает о защите, только нападает, яростно и гневно. — Тогда и сейчас. — ярость придает сил, Такаги отскакивает назад. Скрип подошвы о пол, рукоять лежит в руке легко. Сорваться в лобовую, атаковать снова снизу, рассекая деревянным мечем воздух. — Ты просто сбежал, думая, что так будет лучше. — шептать себе под нос, прожигать его взглядом, но не иметь возможности ударить. Он так зол, так зол. Все выливается в гневе. Снова отойти, а затем, молниеносно уходя в бок, занести меч над его головой в ударе. — Ты не оставил мне выбора! — крик рвется из горла, слезы выступают на глазах.       Сома замирает, смотря на него во все глаза. Удар приходится прямиков в висок — сильный, мощный, прямой. Если бы это был настоящий клинок, Канрей был бы мертв. Но лезвие деревянное, потому он просто падает на пол, роняя меч. — Ты! — еще один удар в голову. — Не оставил! — со всей силы по левому плечу, захлестнутый яростью. — Мне! — не давать шанса подняться и дотянутся до оружия, бить снова и снова. — ВЫБОРА! — захлебнуться собственным криком и вздохом, опуская клинок на незащищенный бок.       Хруст оглушает. Сома шипит от боли, а Ренка, оглушенный, отступает. Канрей сидит на полу — закрывает голову руками. Правая уже наливается синим, на пол капает кровь, стекающая по подбородку. Он весь сжался, защищаясь, но не дотягиваясь до оружия. — Я виноват, я виноват, я виноват… — еле слышный шепот в пересудах сокурсников за его спиной. Такаги задерживает дыхание на доли секунд.       Сома отнимает руки от головы и смотрит на него. Глаза его полны боли и раскаяния, а все лицо покрыто кровью. — Я виноват… — одними губами, не смея тянутся к оружию.       Такаги отбрасывает меч в сторону и убегает, не слыша за спиной криков сокурсников и оклика ректора Леона. Он бежит и бежит, запинаясь, но не падая, чувствуя, как ярость утихает в нем. Гнев уходит, сердце замедляет свой ход. Но понимание никуда не денется.       Ему жаль, ему очень жаль. Он поддался эмоциям, он не хотел… Сома тоже думал так?       Запятая едва заметно проступила во фразе «любить, нельзя забыть».

***

      К Новому году одиночество становится просто невыносимо. Большая часть учеников разъехалась по домам, в общаге осталось человек двадцать, если не меньше, и тишина начала серьезно угнетать Такаги. Прошлый Новый год был проведен в компании пусть и молчаливого, но все равно живого Сомы, который что-то делал за столом, неохотно общался и скомкано, но поздравил его с наступившим. Теперь и его не было.       Утром 31 декабря Ренка проснулся ближе к обеду, едва заснув утром под симфонию тишины, где даже твое дыхание становится громким. Пытаясь уйти от приторного наваждения, он спустился в столовую, где во всю шли приготовления к Новогоднему ужину. Поварихи были сконцентрированы только на нем и на требующих еды студентов внимания обращали мало, пусть они и собрались в полном составе, жаждая обеда. Ну, почти в полном составе.       Сома, после зачета попавший в медицинский кабинет, так из него и не вышел. Ренка сломал ему руку, выбил коленную чашечку и так сильно ударил по голове, что медсестра обнаружила у Канрея сотрясение мозга. За это Такаги было безмерно стыдно. Он пару раз подбирался к лазарету, но каждый раз уходил, так и не решаясь подойти к бывшему соседу. Зато это помогло самому второкурснику кое-что понять. Обида и боль предательства постепенно сошли на нет, жизни вернулась к Ренке, он примирился с произошедшем. В основном потому, что понял чувства Сомы после того, что произошло на вечеринке. До прощения было еще далеко, но теперь хотя бы не было того кола в груди, от которого дышать становилось труднее после каждого ночного кошмара.       В столовке не было ни одного нужного лица. Карин, узнав, что Кодзуки действительно уезжает, сама сорвалась домой, оставив друга одного. Томас, к которому Ренка очень хотел подобраться после того, как узнал правду, отправился праздновать с девушкой. Из знакомых в академии остались только Теруо и Мизуки, к которым сам Такаги не хотел даже подходить. Он примирился с виной Сомы, но с покрывательством этих двоих — нет.       В столовке кроме ненужных извинений ловить было нечего. Поэтому Такаги удалился снова в свою комнату — подбирать фильмы на вечерний просмотр. В Новый год, который ты встречаешь в одиночестве, только так себя и можно развлечь.       За этим и проводит весь день. Зато к ужину получает неплохую подборку, которой можно развлекать себя до самого утра, забывая о том, что у него никого не осталось.       На ужин он решает приодеться. Теперь, когда он начал постепенно приходить в себя, захотелось не рефлексировать и ненавидеть, а приодеться и порадоваться. Новый год — светлый праздник, и омрачать его своей уже иссякшей злобой и отрешенностью не хотелось. Яркая желтая толстовка — последний подарок Ицуки, еще ни разу не надеваемый — и джинсы. Не так красочно, но шалопаисто и аляповато, что уже давало повод усмехнуться и радостным идти в подготовленную к праздничному ужину столовку.       «Дельта» на праздничные ужины не скупилась никогда. Не смотря на то, что за выставленными в круг столами оказывается только двадцать пять человек из четырехсот студентов и преподавателей, ужин поражал размерами. Во главе стола — утка по-Пекински, в круг нее — гарниры, соусы, вторые блюда, салаты, сладости. Размах не японский, скорее уж американский, но Ренка только рад. Отсаживаясь подальше от сидящих в середине стола Теруо и Мизуки, он оказывается почти один в окружении стульев и еды. Рядом только малознакомая девчушка и преподаватель истории — веселый добродушный мужчина, который тут же пытается вовлечь севших рядом в разговор. Ренка улыбается и общается с ним, коротко поглядывая на возглавляющего стол ректора Леона. Он должен произнести речь или они могут есть? Скорее нет, чем да, потому что ни у кого в тарелках еще нет еды. Блюда манят, особенно салаты. Но раз нет, так нет.       Когда открывается дверь и в столовую, опираясь на костыль входит одетый в темные толстовку и брюки Сома, Ренка слишком резко замолкает и утыкается в тарелку. Смотреть на дело рук своих неприятно — у Канрея только начали сходить синяки на лице, рука была завернута в гипс, а на колене красовался бондаж, ограничивающий его в движении. Благо, Сома садится рядом с Теруо и Мизуки, но Такаги все равно не решается поднять на него взгляда. — Ну что ж, теперь мы все здесь. — Леон поднимается со своего места, держа в руке бокал с шампанским. Золотые пуговицы его элегантной рубашки сверкают в свете ламп. — Дорогие студенты и преподаватели! Этот год был для всех нас трудным и полным событий. — о, вы даже не представляете, на сколько. — Мы выигрывали спортивные соревнования, — все взгляды устремляются на Ренку, который тушуется и мнется. Ну выиграл он этот глупый забег в сто километров, и что теперь? — достигали успехов в олимпиадах и творческих конкурсах, — тут уж почти все начинают немного перебарщивать с горделивостью. Девочка рядом с Ренкой так и вовсе пыжится так, будто принесла мировое признание академии. — показывали себя лучшими в своем деле. Наша академия за этот год получила много наград. И это — ваша заслуга! Потому, в награду за все ваши старания, от лица всей «Дельты» я хочу сказаться вам огромное спасибо и отблагодарить. Да, возможно, это немного не та награда, которую можно вручать с таким одухотворением, но каждый из вас получил не только и не столько ее, сколько важный опыт и подтверждение того, что он — молодец, для которого даже самые трудные испытания ничто. Награда ваша — этот ужин. Можете начинать! — Ой, подождите, Леон-сан! — со своего места поднимается Теруо, лучезарно улыбаясь. — Можно я тоже сделаю объявление, пока все не утонули в своих тарелках? — Конечно, Теруо-кун. — Леон присаживается, уступая ораторскую позицию лидеру «Первого звена». — Всех, для кого ужин — только разогрев перед чем-то большим, я хочу пригласить на вечеринку! Будем смотреть фильмы, играть в настольные игры и веселится до самого утра! Возрастных ограничений нет, есть только желание. — Теруо хлопает в ладоши. — А теперь — итадакимас!       Ему отвечают хором. Ренка тоже вклинивает свой голос в этот всеобщий вопль радости, но неохотно и скорее потому, что не хотел отставать от соседей.       Теперь можно было и поесть. А еще — забыть о том, как Сома неловко ковыряется зажатой в левой руке вилкой в салате, который ему уже положила Мизуки.

***

      Поле ужина Ренка удаляется в свою комнату. Хочет взять ноутбук с подборкой фильмов и, засев под елкой, смотреть их до тех пор, пока не выгонят. Как и предполагалось изначально, но теперь в одиночестве.       Впрочем, не в таком и одиночестве. Зайдя обратно в обеденный зал, Такаги тут же приметил знакомое лицо. Сома тоже был тут. Сидел за одним из дальних столов, поставив перед собой планшет, и что-то старательно в нем искал, скованно двигая левой рукой.       По началу Ренка хотел уйти. Развернуться и вернуться в свою комнату, избавить себя от волны эмоций, которая так и подмывала его сказать многое и наконец объяснится. Но вместо того, что бы сделать это, он подчинился волне и рванул на встречу разговору. — Сома-сан. — с разбегу и в воду, как говорится. Сесть на стул напротив, с грохотом положив свой ноутбук рядом с планшетом Сомы. — Такаги. — голос хриплый, сорванный. Словно бы Канрей долго и надсадно кричал, срывая его до такого полузадушенного состояния. — Нам нужно поговорить. — вся уверенность тает под усталым взглядом глаз цвета его проклятия. — О чем? — Сома тяжело вздыхает и опускает голову. Обратно в планшет. — Мне показалось, мы все уже решили. — Нет, мы ничего не решили. — господь, ну почему он такой? — Ты все решил. Теперь и мне пора сказать свое слово.       Такаги поднимается изо стола, обходит его. Подходит к Соме совсем близко. Руки трясутся, ноги подгибаются, но Ренка знает, что должен это сделать. Иначе они так и будут топтаться на месте, пока он не загнется от одиночества и не уйдет в себя.       Поцелуем назвать это нельзя. Это просто легкое касание губ — Ренка прижимается слегка, даже не пытаясь быть серьезным, но вместе с тем вкладывая в этот поцелуй все свои чувства. Любовь и сожаление, обида и раскаяние, боль предательства и мучение совершившего. Этот поцелуй — только касание губ, но чувств в нем больше, чем в самом глубоком и страстном. — Ты сделал то, что простить трудно. Ты сбежал после того, как воспользовался моей бессознательностью. Ты просил друзей покрывать тебя. Ты сбежал от меня, когда все вскрылось. — сердце колотится в груди, словно бы пытается вырваться. Истекает кровью. Плачет внутри гордость, требующая не прощать, не говорить того, что Ренка хочет сказать. — Но я не могу без тебя. Дышать рядом с тобой больно, но без тебя — больнее. Жить рядом с тобой мучительно, но без тебя — просто невыносимо. Я не могу есть, спать, существовать. Я… — она должна была умереть в тот момент когда Ренка все узнал. Но выжила и окрепла вновь. — Я люблю тебя. — Не смотря на все, что случилось? — Сома смотрит на него с надеждой. Поджимает губы, заливается краской. — Даже после того, что случилось. — Такаги выдыхает тот воздух, который мешал ему вдыхать. Вместе с ним уходят остатки боли и разочарования, а душа остается чиста от всего сокрытого. — Это не значит, что я тебя простил, но… Мммх!       Сома целует его жадно. Одной рукой держится за стол, второй — прижимает второкурсника к себе и целует, крепко и неистово. Ренка с трудом втягивает воздух носом и расслабляется в руках Канрея, позволяя тому ласкать его губы. Сома тоже вкладывает в это нехитрое действо всего себя — раскаяние и сожаление, груз вины и невозможность признания, ощущение потерянности и ненависть к себе. Такаги отвечает ему робко, показывая, что понимает и принимает эти чувства. Так должно было быть.       Оторваться друг от друга сложно. Не хочется теперь разрывать единение, которого было слишком мало. Но приходится, потому что на кухне раздается отчетливый звон и цокот каблуков. — Сома-кун, я оставила тебе глинтвейн и имбирные печенья на кухне! — добрая повариха входит в кухню чуть после того, как они расходятся. — Ой, у тебя тут друг? Ну и хорошо, нечего Новый год одному справлять. Хорошего праздника. — Спасибо, Мику-сан! — голос у Канрея дрожит, а улыбка красит губы, на которых выступила кровь.       Повариха уходит, а Ренка и Сома переглядываются и начинают неистово хохотать. Какая же это нелепая ситуация. Но теперь все, похоже, позади. — Ну что, пошли смотреть фильмы под елку? — А то!