Omoi

В три часа утра Айзава способен только убивать и разрушать все подряд, наплевав на то, что вроде как герой — особенно если учесть, что спать он лег всего час назад. В три часа утра, когда телефон прожигает ярким светом темноту и мерзко пищит, Айзава способен только выкинуть его в окно. Потом вспоминает, что телефон, наверное, ему все-таки все еще нужен — сомнительное утверждение, — переворачивается на другой бок и пытается снова погрузиться в сон, и снова — вспышка экрана, вибрация, писк. В три часа одиннадцать минут утра Айзаве кое-как удается разлепить тяжелые, свинцом налитые веки и ответить на звонок, матеря Хизаши всеми последними словами у себя в голове, которых даже его ученики не знают. Сомнений в том, что это Ямада, нет — только один человек из семи-восьми миллиардов обладает такой отчаянной отвагой (или отсутствием мозгов, или инстинкта самосохранения), чтобы позвонить Айзаве в утро его первого почти за полгода выходного. — Йо, с добрым утром, Шота! — спокойный голос — у нормальных людей это считается за радостный крик, но это же, черт возьми, Хизаши — перебивается посторонним шумом, вроде звона бокалов и чужих голосов, смешивающихся в какофонию, а еще какой-то дрянной, но хотя бы не очень громкой, музыкой. Айзава думает, что только идиотам приспичит выпивать до рассвета, и если с Ямадой все ясно — диагноз давно поставлен, — то откуда берутся другие такие же идиоты? У них там конвейер, аппарат клонирования или что? В три часа утра двенадцать минут у Айзавы нет совершенно никакого терпения, поэтому он решает, что пусть Хизаши пойдет сегодня далеко и надолго, про герой все-таки и вообще, пьяным на улице не подохнет, и уже собирается озвучить свои мысли вслух, но: — Я тут твоего ученика нашел, подумал, тебе будет это интересно. Первая мысль: «Какой еще ученик, откуда он у меня?» Вторая: «Блять». — Который из? — охрипшим голосом спрашивает Айзава и почему-то думает о Каминари, потому что именно такой херни можно ожидать исключительно от Каминари Денки, но в то же время что-то мерзкое, скользкое скребется в голове — самые худшие иррациональные предположения называется. Даже через огромное расстояние, всего лишь по разговору по телефону Шота уже знает, что Хизаши усмехается, когда говорит: — Твой самый преданный и любимый кохай. Айзава думает: «Блять». И повторяет уже вслух. В учебнике по физике должен быть закон его имени, то есть закон Айзавы Шоты, который гласит: «Самые худшие иррациональные предположения всегда сбываются». Но вряд ли ему за такое дадут нобелевскую премию, очень вряд ли — и зря. Хизаши называет адрес и еще минут десять трындит в трубку, которую Айзава благоразумно оставляет на кровати и сам идет одеваться. Ямада с пустотой, как со всем живым и не очень, может болтать вечно, и когда Шота снова берет в руки телефон, тот даже до середины о-чем-он-там-говорит не дошел, и оказывается прерван коротким, не терпящим возражений: — Скоро буду. В три часа утра с половиной Айзава ненавидит все живое и неживое, полностью трезвое и не особо, а особенно то, что в бессознательном состоянии спит у Хизаши на плече, чуть ли слюни не пуская на чужую рубашку. Ну ангелочек прямо недоделанный, а. — Шота, за твое здоровье! — уже нетрезвая, но хотя бы одетая Немури поднимает бокал пива и делает глоток. Айзава скрипит зубами. — Что вы с ним сделали? — указывая взглядом на Шинсо Хитоши, своего ученика, которого сейчас задушить хотелось до дрожи в пальцах. — Мы сделали?! Я еще не настолько ужасен, чтобы спаивать малолеток, — Хизаши театрально заламывает руку над головой, даже не замечая, как Хитоши с его плеча падает ему на колени, при этом продолжая самозабвенно спать, бормоча что-то во сне. Айзава складывает руки на груди и считает количество людей, которых он готов убить прямо сейчас. Получается шесть — столько людей сейчас в полупустом помещении. — Мы нашли его на улице еле переплетающего ноги и привели сюда. Сразу же позвонили тебе. Разве ты не веришь в нашу честность? Айзава смотрит поочередно на Хизаши и Немури, которых знает слишком много лет, и это становится главной причиной, почему он им нихуя не верит. Затем переводит взгляд на Шинсо и обдумывает план действий. По-хорошему его надо дотащить до общежития за шкирку, как котенка, сообщить родителям, директору и, пожалуй, уже после исключить. По-плохому звучит в голове настойчивым голосом Хизаши, так что Шота даже не уверен, говорит ли это его внутренний голос или сам Ямада: «Ты не можешь так поступить и прекрасно знаешь об этом, ты взял этого мальчишку под свою ответственность, даже клятву дал его отцу, который, кстати, тебя ненавидит, так что ищи уже ему и себе какое-то оправдание, чтобы очиститься в своих же глазах, и бери ответственность в очередной раз, Шота». Айзава устало трет глаза. — Помоги дотащить его до машины. Хизаши улыбается так ехидно и широко одновременно, что Шота начинает всерьез подозревать, а не имеет ли тот доступ к его мыслям. — Будешь должен. В десять часов тринадцать минут утра Шинсо просыпается вместе с головной болью и такой сухотой в горле, что хочется застрелиться. Пистолета рядом не оказывается, рядом оказывается — спасибо, боже, — минералка и несколько белых таблеток. Хочется плакать, но от счастья. Хитоши зарекается больше никогда не пить с одноклассниками на геройском факультете, никогда больше, блять, в жизни, потому что пить он не умеет нихуя, а на уговоры поддался удивительно быстро. Священные ледяные капли стекают с подбородка по шее и на грудь, впитываются в ткань футболки, и Шинсо готов благодарить бога-дьявола-ангела-Ктулху-подчеркнитенужное. Информация до мозга поступает медленно, со скоростью улитки на последнем издыхании. Хитоши откидывается на чистую широкую кровать, смотрит в потолок, на солнечные осколки на стенах, на сами стены — обои темнее, чем в общежитии, и пространства гораздо больше. Информация все-таки попадает в мозг — Хитоши вскакивает с постели, еще раз оглядывает пространство вокруг обезумевшим взглядом и по-тихому паникует. Хочется заржать громко и истерично, потому что проснуться в незнакомом месте после пьянки — это то, что показывают в дурацких комедиях и ужастиках, но Шинсо не чувствует себя главным героем фильма. В конце концов, это то, что происходит с другими людьми, а не с тихими, флегматично-похуистичными, но упорными Шинсо Хитоши и им подобным. Он идет по чужой квартире тихо, почти крадучись, как вор или вандал, но не находит никого, ни единой души. Не находит он также ключи от закрытой входной двери, а этаж как минимум десятый — не прыгнуть, если не насмерть. В конце концов Шинсо садится на диван в гостиной, по виду почти новый, если не считать царапин на обивке, хватается руками за голову и думает-думает-думает, но ни одной здравой мысли нет. Мыслей вообще нет. Паники тоже нет — прошла быстро, потому что какой смысл вообще волноваться, пиздец и так произошел. Хитоши хватает наглости залезть в холодильник, но он ничего не трогает из минимума продуктов. Хватает наглости вернуться в спальню и не обнаружить там своего телефона. Хватает наглости подцепить лежащую на рабочем столе фотографию и застыть, глядя на людей по ту сторону снимка, на чужую историю в маленьком прямоугольнике. Форма Юэй узнается сразу, а вот люди в ней совсем нет. Но фото, судя по всему, очень старое — мятое, с растрепавшимися углами и белой линией, пронзающей двух учеников как раз по-середине от постоянных сгибаний-разгибаний. Сразу видно, что это очень дорогое воспоминание, сохраненное в вечности. Шинсо всматривается в лица двух парней: у одного из них светлые взъерошенные волосы, зеленые глаза и яркая улыбка почти от уха до уха и рука, закинутая на плечо второго студента, являющегося словно бы тенью. Хитоши смотрит на черные волосы, доходящие до плеч, усталые черные глаза и общий вид в целом, как бы говорящий, что человек слишком заебался от всего происходящего и оставьте его в покое вообще. Что-то щелкает в голове, словно дергают за внутренний переключатель — внезапная догадка пускает импульс по пальцам, сильнее сжимающим фото. Шинсо сам себе не верит, но говорит тихо, на выдохе: — Айзава-сенсей... От грохота захлопнувшейся двери Шинсо роняет снимок на пол, не удержав в руках. Выходит прочь из комнаты, идет в прихожую и тут же натыкается на худший кошмар любого ученика Юэй, окажись он сейчас на месте Хитоши. «Боже блядивый, он убьет меня убьет убьет убьет убьетубьетубьет», — крутится на гребанном повторе в голове. Айзава-сенсей, никогда никого не прощающий Айзава-сенсей, злой и заебавшийся от всего Айзава-сенсей ведет себя, ну, как ведут себя обычные люди, то есть совершенно обыденно: кладет сумку с, наверное, продуктами на пол, разувается, потом подходит — у Шинсо сердце останавливается и проваливается вниз, боже — и треплет по волосам. Хитоши возвращается в реальность и осознает происходящее в полной мере только тогда, когда пальцы учителя дергают за волосы и тянут, заставляя откинуть голову назад, тихо шипя от боли, произносится холодно, как приговор: — Мне бы следовало тебя исключить. Это больше похоже на правду. Шинсо нервно сглатывает и спрашивает подрагивающим от волнения голосом, потому что, возможно, именно сейчас разрушатся все его мечты: — Исключите?.. Шота отпускает нерадивого ученика, дает ему подзатыльник и уходит в гостиную. Хитоши, не знающий, куда себя деть, просто идет следом и стоит рядом над душой. Айзава говорит, что следовало бы ему поступить по-хорошему: дотащить до общежития за шкирку, как котенка, сообщить родителям, директору и, пожалуй, уже после исключить. Затем добавляет: — Еще раз такое повторится — так и поступлю. Ясно? Шинсо, которому бы так глупо и по-детски хотелось бы упасть и расплакаться сейчас, кивает, смотря в пол, мечтая провалиться как можно глубже под землю, чтоб не нашли. — Ты хоть помнишь, что вчера было? — Хитоши отрицательно качает головой, закусывая губу. Воспоминания так и не возвращаются к нему, но Шинсо думает, что это, вообще-то, к лучшему. Думает, что если узнает, как оказался в квартире Айзавы-сенсея посреди ночи, то умрет на месте от стыда. В Айзаве он уверен, в себе — нихуяшеньки. — Ясно. И все. Никаких рассказов и объяснений. Пол под ногами Шинсо вот-вот развернется пропастью, и это единственное, что он точно знает. И еще то, что Айзава его так просто не простит, естественно. «Молодость молодостью, а тебе пизда», — читается в его взгляде. Шинсо кивает еще раз, словно действительно имея способность читать чужие мысли. — А теперь иди. Но сначала принеси еду. Хитоши думает, что это часть его наказания. Айзава думает, что Хизаши все это время был прав — иметь своих рабов не так уж и плохо. Особенно когда у самого силы почти на исходе и не хочется никуда вставать. Достаточно того, что эту ночь пришлось провести, забирая своего ученика черт знает откуда и везти к себе под ехидный взгляд Ямады, так и говорящий: «Ну вы там повеселитесь на славу». До сих пор хочется его убить — медленно, с мучениями и криками, от которых у Шоты, естественно, потечет кровь из ушей. Шинсо, если честно, хочется убить тоже. Айзава открывает для себя садизм и почти довольствуется этим. Хитоши искренно удивлен тем, что его учитель, по сути, питается одной едой быстрого приготовления, если судить по покупкам. Потом вспоминает, что он обнаружил и чего не обнаружил в холодильнике — нормальной пищи, например. Потом вспоминает, что Айзава-сенсей, вообще-то, герой и учитель Юэй, вечно занятой до такой степени, что вряд ли у него есть время на готовку. Тут же появляется мысль, что сенсей, наверное, ко всему прочему, еще и банально не умеет готовить. Хитоши не может сдержать улыбку, думая об этом. Еще он думает о той фотографии, прямо сейчас лежащей на полу, в тени. Фотографии, на которую много раз смотрели, которую очень долго хранили, которую сгибали-разгибали и теребили в руках много раз, которая, черт возьми, лежала на рабочем столе — единственное яркое пятно на фоне практически идеального порядка. Шинсо, как послушный раб, приносит упаковку начос. Виновато трет затылок, опустив взгляд. От него на данном этапе одни проблемы. На данном? Вообще все время, если на то пошло. Какая там выгода Айзаве от обучения бесполезного щенка, Хитоши не может вспомнить? — Я могу чем-то еще искупить вину? Шота молчит. Словно играясь на чужих нервах. Словно назло. Отбирает пачку, открывает, протягивает обратно. — Ешь давай. Шинсо удивленно моргает несколько раз, сглатывает слишком вязкую слюну, прислушивается к себе — никакой тошноты или рвотных позывов не наблюдается. И действительно хочется есть. Айзава, может, читает мысли и чужие чувства по лицу. В ответ на удивленный взгляд отвечает, усмехнувшись: — Тебя вчера вырвало на Мика. Есть, наверное, хочется? Боже праведный, за что. Ах, ну да. — Сущий Мик? Он тоже вчера меня видел? — Шинсо сел рядом, беря начос, все еще боясь смотреть на учителя. В груди все ноет от стыда. Или не только. — Тебе повезло, что он не злопамятный. Или что вырвало не на волосы. Правда, лучше тебе пока избегать уроков английского. — А... — Полночь тоже. Хотя она много выпила и вряд ли что-то запомнила. Дальше Хитоши ест молча. Опозориться почти перед всеми учителями Юэй, чуть не повиснув над пропастью исключения — на такое, казалось, был способен только Каминари . Или Киришима. Не Шинсо Хитоши. Приправа пачкает пальцы. Шинсо смотрит на маленький желтый треугольник и думает, что здесь и сейчас, в руке у него вся забота сенсея, его внимания и привязанность, и это больно до зубного скрежета. В конце концов Айзава всегда беспокоился о своих учениках больше, чем о себе. Или только Шинсо такой особенный — давай, пустота в груди, сожри его целиком, чтобы ничего внутри не осталось. — Айза... Шинсо тут же замолкает. О способности учителя заснуть мгновенно почти в любое время дня и при любом шуме знали, пожалуй, все ученики, но Хитоши не подозревал, что сегодня у учителя было так плохо со сном. «Подожди-подожди, это же ты лишил его отдыха», — услужливо напоминает внутренний голос, царапаясь изнутри. Во сне у Айзавы-сенсея голова чуть откланивается в бок, а руки так и продолжают лежать сложенными на груди. У Хитоши пальцы дрожат, когда он двигается ближе и осторожно кладет голову на плечо, стараясь не потревожить. Айзава всегда беспокоился о своих учениках больше, чем о себе. Шинсо чувствует на себе чужое дыхание и ему кажется даже, что, если сконцентрироваться самому задержать дыхание, то через всю эту броню он различит чужое биение горячего сердца. Только один раз. Сегодня же можно, да? Спустя несколько дней Шинсо начало казаться, словно все, что было — всего лишь сон. Игры болезненного, лишенного сна, пьяного сознания-подсознания. Галлюцинации. Не важно, как это назвать, но смысл-то не меняется. Хитоши мог бы думать так долго, пока после урока, уже на выходе из класса, когда одноклассники уже разошлись, учитель, который, казалось, спал, не схватил его за шкирку. — Обсудим твое наказание. Сердце стучит где-то в горле и явно хочет подняться выше, ноги подкашиваются, а слова не лезут. Таких красочных и реальных снов-галлюцинаций-фантазий не бывает, Хитоши. Хитоши, наверное, этому рад. Если все было, значит, было чужое сердце в ладонях, был свет из окон спальни, было воспоминание, заключенное в прямоугольной вечности, в памяти Айзавы, а теперь и Шинсо. На Хитоши скидывается почти вся работа, которую, возможно, просто не на кого было скинуть еще. В академии Шинсо остается до вечера и думает только о том, чтобы одноклассники — друзья? — не разгромили его комнату, пока убирает-носит-подает-пишет-моет-пишет и все в таком духе. Солнце уже клонится к горизонту, когда Хитоши заканчивает. В одном из открытых классов он обнаруживает Айзаву. — Айзава-сенсей, я закончил. Учитель даже не отрывает взгляда от работ и не поднимает голову, только показывает рукой какой-то неопределенный жест, наверняка переводящийся как: «Пошел вон». Шинсо смотрит, как скользит ручка по бумаге с характерным звуком, смотрит на спокойное лицо Айзавы. Думает, что того совершенно не беспокоит собственное одиночество, что тот поборол его давно и научился с ним жить. Вспоминает о том подростке в форме Юэй и уставшими глазами, которого обнимает за плечи, возможно, единственный друг, но оставшийся на долгие года. Наверное, это не одиночество тогда. Наверное. Просто отстраненность. Как у Шинсо было и еще немножко есть. Хитоши садится за парту в первом ряду, наблюдает за движением руки. Думает: могло ли одиночество сожрать вас, Айзава-сенсей? Айзава-сенсей? Шота отрывается от проверки тетрадей, смотрит прямо в омуты пустых словно бы глаз, говорит устало и раздраженно: — Что еще? Нет, конечно же нет. — Ничего. Молчание усугубляется, повисает тонкими нитями вокруг шеи. Тишина почти идеальная, стерильная, прерываемая только ручкой. Айзаву откровенно раздражает чужой взгляд на себе, поэтому Шинсо смотрит в окно и, черт, ничего не видит. Перед глазами совсем другие картины, другие места, другая жизнь. Чужие шаги никто из них не замечает, пока они не становятся такими громкими, что становится невозможно игнорировать. И сразу же за ними — грохот отворяющейся настежь двери. — Йо, Шота! — Сущий Мик светит улыбкой на ближайший километр. — Все еще корпишь над тетрадками? Хизаши Ямада, как всегда, полон энергии. В два счета он оказывается рядом с Айзавой, заглядывает тому за плечо и почти отбирает чужую ручку, за что сразу же получает по рукам. Шота откладывает очередную работу в сторону, говорит: — Почти закончил. — Отлично, потому что Полночь... — тут его взгляд все-таки цепляется за непослушную копну волос и рассеянный взгляд. — Кохай Шоты! Ждешь своего наставника? Шинсо не знает, куда себя деть. Мик не выглядит рассерженным или взбешенным за то, что было, хотя они практически наедине. «Кохай» — глупое прозвище. Хитоши в голову не взбредет назвать Айзаву своим семпаем. Даже если со стороны... Черт. Снова появляется дурацкое желание провалиться сквозь землю. Еще и Айзава смотрит прямо на него. Его молчание прерывается словами: — Ладно, это была психологическая уловка. Про Мика. — Что про меня? — сразу же оживляется Хизаши, с интересом смотря то на Шоту, то на Шинсо. За стеклами очков, правда, совсем не видно его глаз. Шинсо думает, что это, наверное, такой барьер от внешнего мира. Шинсо думает, что у него начинается дергаться глаз. Айзава сам не может сказать, зачем тогда придумал про рвоту. Наверное, чтоб поиздеваться. Наверное. Или. Ну да. Чтоб его ученик какое-то время избегал Ямаду. Но это ведь бред полный, верно? Хотелось бы верить, потому что Айзава чувствует себя слишком старым для всяких бредней, которые периодически втолковывает ему Хизаши с видом праведника-дьявола искусителя. Шинсо сглатывает и смотрит на учителей. На то, как Мик начинает толкать Айзаву локтем в плечо, о чем-то быстро говоря со скоростью почти равной скорости света, наблюдает за больше шуточной перепалкой и думает, что Айзаве Шоте, кажется, страшно повезло в жизни найти человека, который будет с ним всегда. Только от этого больно. Совсем чуть-чуть. Айзава-сенсей, посмотрите. Хизаши тянется, разминая мышцы. Смотрит в окно на удаляющуюся в сторону общежития фигуру Шинсо на фоне золотисто-алого заката, устало зевает — он тоже, между прочим, устает, но знает об этом только Шота — и обращается не то в пустоту, не то к другу: — Ну и долго это еще будет продолжаться? — Что именно? — Айзава, не разворачиваясь, продолжает собирать вещи. Хизаши только глаза закатывает, убирая очки наверх. — Эти ваши кошки-мышки. Как будто ты сам ничего не замечаешь и не видишь, Шота. Ну ребенок прямо, — когда смотреть на сборы Айзавы надоедает, Хизаши снова отворачивается к окну. Шинсо уже исчез из поля зрения. Ямада вздыхает, добавляя к ранее сказанному: — Мог бы и рассказать мальчишке про неудавшийся поцелуй. Шота остается спокоен и не произносит ни слова, словно ничего не происходило на самом деле, ничего нет. Хизаши это раздражает. Его пожалуй, раздражает даже большее количество вещей, чем Айзаву, и никто, разумеется, кроме него же об этом не знает. Главное — это образ. Быть звездой до конца. Уже на выходе из школы Шота начинает говорить, возвращаясь к вопросам постоянного сующегося в его дела Хизаши: — Пусть сначала закончит академию и получит лицензию, а потом уже делает все, что хочет. Ямада усмехается. Кладет руку на плечо, притягивает ближе и идет вровень. — Так и знал, что ты это скажешь. Смотри только, чтоб он не убежал от тебя раньше времени. Ты же иногда просто невозможен, Шота, — отвечает, не скрывая веселости в голосе. Смотрит куда-то в небо, меж пространства и времени, туда, в их далекое прошлое. Добавляет вдогонку каким-то своим мыслям: — Ну что бы ты без меня делал, а? Айзаве хочется ответить, что жил бы долго и счастливо, но он этого не говорит. Трет пальцами веки и думает, что такими темпами ослепнет-оглохнет к выпускному своего нынешнего класса — первое из-за причуды, второе из-за Мика. Это будет странно — не видеть и не слышать, жить в полной тьме без солнца. Будет странно, если Шинсо после всего уйдет, не сказав ни слова. — Когда ты ослепнешь, — словно бы читая мысли, говорит Хизаши, не вытерпев какую-то минуту молчания, — я буду читать тебе газетные статьи про твоего мальчика. Целую коллекцию газетных вырезок соберем, а еще... Шутит, естественно. Но хорошо бы.