Безумие

Кажется, Шурфа Лонли-Локли в Мохнатый Дом привело самое обыкновенное плохое предчувствие. Громадная пустая гостиная встретила его тишиной: ничего удивительного, ведь собираются здесь обычно ближе к вечеру. А Макс… Макс вполне мог спать или гулять где-нибудь в городе. Но что-то в тишине и пустоте дома казалось зловещим. Шурф на секунду замер, сосредоточился на этом чувстве, и спустя мгновение с удивлением уловил подозрительный сладковатый аромат, едва ощутимый, но неестественный. Мастер Пресекающий решительно прошёл вглубь гостиной, и запах стал отчётливей — настолько, что он без труда смог определить источник. Безумие. Безумие, доведённое до крайней степени. Сценарий невероятный, нереалистичный и очень опасный — но в своих мыслях Шурф уже начал просчитывать варианты действий. Шанс, что запах безумия исходит от какого-то случайного грешного магистра, а не от сэра Макса, честно говоря, стремился к нулю. Значит, нужно скорее его найти, привести в безопасное (на большее рассчитывать не приходится, на меньшее Шурф не согласится) состояние, обездвижить и доставить шефу — уж он-то сможет разобраться с состоянием своего Ночного Лица. Но этот нехитрый план рухнул в тот момент, когда Шурф послал зов Джуффину. Вернее, лишь попытался, но явственно ощутил: шефа нет в этом Мире. Значит, пока придётся справляться своими силами, а дальше — как пойдёт. Шурф быстрым шагом направился в сторону подвала — именно оттуда доносился запах. Какой же силы должно быть максово безумие, чтобы поучать можно было даже из гостиной? Впрочем, скоро он это выяснит. Спуск по лестнице показался Шурфу непривычно долгим, а темнота, окутавшая пространство, возможно, являлась порождением какой-то магии — настолько она была непроглядной и холодной. В какой-то момент он даже пожалел, что оставил Перчатки в Управлении Полного Порядка. Это странное предчувствие, запах безумия, тьма и бесконечная вереница ступеней… всё просто кричало об опасности. Но Шурф всё же спустился в подвал, где очень быстро отыскал сэра Макса. В небольшой мрачной комнате он сидел на каменном полу, прислонившись к стене. Весь бледный, и… каким-то образом Шурф сразу заметил, что Макс не дышит. Он не задержал дыхание. Нет, он просто даже не пытался дышать. Но глаза его блуждали по тлеющим страницам кроваво-красной книги. Потребовалась долгая-долгая секунда, чтобы Мастер Пресекающий узнал в ней Книгу Огненных Страниц. Ещё на одно мгновение его сковывает ужас. Не перед опасным артефактом, вовсе нет — перед существом, застывшим с этой книгой в руках. Потому что безумный Вершитель — это ещё не так плохо. В каком-то смысле они все сумасшедшие, эти могущественные колдуны, просто в разной степени, на разных стадиях. Но вот Вершитель с Книгой Огненных Страниц в руках вполне способен погубить Мир. Что, если в эту самую минуту он читал о том, как своими руками всё уничтожил? Как его друзья погибли, а сам он поддался безумию и утянул за собой в эту бездну весь Мир? Ведь такова сила его знания: пока Макс верит, что все выдумки Книги случились с ним наяву, ничто не мешает этой безумной реальности сбыться. Что угодно может произойти сейчас в Ехо, что угодно может случиться с самим Максом или с Шурфом… Ясно одно: за пределами этой комнаты реальность, вполне возможно, уже изменилась. В таком случае, вот и ответ на вопрос, куда исчез Джуффин. Вероятно, в зыбкой пошатнувшейся реальности, созданной силой Макса и Книгой Огненных страниц, его просто-напросто больше не было. Мёртв. Или вовсе никогда не существовал. Медленно нарастающая в сознании Шурфа паника взывала к жизни его собственное, давно закованное в цепи и спрятанное на самом дне личности, под толщей масок, безумие. Но Шурф сильнее, и на его стороне годы опыта борьбы (и побед) над Рыбником. Так что и в этот раз ему удаётся взять себя в руки и наконец-то начать действовать. Шурфу потребовался лишь один точный удар, чтобы выбить книгу из рук Макса, а за тем ещё одно движение, чтобы спрятать её в пригоршне, где проклятый артефакт точно не сможет никому причинить вреда. Впрочем, куда уж больше. А затем он замер и выжидающе взглянул на Макса. Его сознание всё ещё здесь, или…? Он вообще в состоянии видеть и слышать Шурфа? Как много страниц сгорело? И о чём он читал на последней из них? Запах безумия был настолько сильным, что казался подавляющим и физически невыносимым, но Шурф каким-то образом до сих пор справлялся: тихо дышал и в мыслях считал секунды, сохраняя тем самым подобие спокойствия. Он помнил, что безумцы лучше других улавливают чужое настроение, и поэтому старательно гнал прочь свой страх, наполняя мысли простой и незамысловатой формулировкой: «Всё хорошо. Я с тобой. Я твой друг. Всё хорошо…» Во взгляде Макса появилась некая осмысленность, хотя смотрел он до сих пор не на Шурфа. В глазах Вершителя мерцала грань безвременья, кромешный холод и абсолютная пустота, словно всё остальное вовсе перестало существовать. Но Шурфу повезло — Макс, вероятно, всё ещё помнил, что бывает как-то иначе. И пускай мир вокруг едва не утратил материальность, а тьма подвала подёрнулась дымкой ужаса и наваждения — эта тьма, по крайней мере, уже потихоньку существовала. Мастер Пресекающий тоже существовал. Пользуясь этим прекрасным фактом, он медленно опустился на пол напротив Макса, положил свою (похолодевшую) руку ему на плечо, с силой сжал. Физическая боль должна отрезвить и заземлить, верно? Шурф по собственному опыту знал, что только так боль душевная может стать почти выносимой. Стены перестали разбегаться, рассыпаться, двигаться и менять оттенки — значит, сэр Макс наконец разглядел в этом подвале ещё что-то помимо пустоты. Но он всё ещё не дышал, видимо, убеждённый в собственной смерти. Хотя оптимизм в данной ситуации — вещь опасная, Шурф всё равно надеялся, что Макс ещё помнит, что должен быть жив. Может, хотя бы смутно подозревает. — Я тут вообще-то сдохнуть пытаюсь, — едва слышно произнёс Вершитель с несвойственным ему холодом и безразличием в голосе, — а тебя вообще-то не существует. В других обстоятельствах эта фраза могла показаться безобидной шуткой, но сейчас она заставила Шурфа мысленно содрогнуться. И всё же он не позволил эмоциям просочиться из-под маски и совершенно уверенным, железным тоном сообщил: — Ты жив. Шурф знал, как говорить голосом, не терпящим возражений. Скорее всего, даже до одержимого Книгой Макса дойдёт — а если нет, то всегда можно повторить. Шурф готов был повторять это столько раз, сколько потребуется, лишь бы донести до друга это простое, но невероятно важное знание. «Ты ещё жив. Пока ты жив, всё можно исправить». Но Макс склонил голову набок в равнодушной задумчивости, и неожиданно возразил: — Но огонь. Но лёд. А затем засунул свою руку куда-то под лоохи и, как оказалось, под кожу. Лицо его при этом приобрело выражение грустной отрешённости, хотя на месте глаз всё ещё зияли сплошные чёрные провалы, в глубине которых, очевидно, и поселилось безумие. Шурф старался не смотреть в них дольше необходимого: вместо этого он перевёл взгляд на исчезнувшую в складках одежды руку. Макс медленно её вынул, с мерзким хлюпаньем извлёк прямо из тела, и выставил перед собой, демонстрируя Шурфу то, что ещё недавно было сердцем. Оно уже не пыталось биться. Лучше бы оно шевелилось, лучше бы Макс кричал от боли и извивался в агонии — но нет. Сердце медленно тлело, изувеченное и обглоданное тусклым синим огнём. С него капала чернильно-чёрная кровь. Упомянутый Максом лёд покрывал всю нижнюю половину органа, и это тоже выглядело болезненно. Шурф догадывался, что чуть ранее кровь, вероятно, замёрзла в ледяные иглы и распорола сосуды изнутри… Железные нервы Мастера Пресекающего Ненужные Жизни могли выдержать и не такую картину, конечно, но здравый смысл подсказывал: живые люди не вынимают своё собственное сердце из груди. Живые люди носят его внутри, а не снаружи, и плевать на всякие кровавые льдинки и синие искры. Хотя инстинкты подсказывали Шурфу отшатнуться и отпустить Макса (рука всё ещё сжимала плечо), сейчас он даже не рассматривал этот вариант. Кто знает, что случится, если разорвать шаткий физический контакт? Что если пустота воспользуется этой возможностью и сожрёт Шурфа живьём? Что если она доберётся до Макса?.. — Засунь обратно, — уже не очень ровным, но всё ещё уверенным голосом приказал Шурф, — ты жив. Ты живой. У тебя есть сердце, и оно должно биться… Он действительно был готов разъяснить всё это Максу, в мельчайших подробностях, но его (неожиданно) услышали с первого раза. Без видимых усилий Вершитель всунул горящее ледяное сердце обратно под лоохи — под кожу — под рёбра. Пару секунд не было слышно ничего, кроме странных склизких звуков, с которыми ткани, кости и органы тёрлись друг о друга, вставая на место. — Но я не хочу жить. Это был мой самурайский меч! — вдруг выкрикнул Макс с какой-то детской обидой в голосе. Словно безумие и эта поддельная, ненастоящая смерть высосали из него все прочие эмоции, оставив только тупое раздражение. К слову, сил тоже не осталось: когда Макс неожиданно подскочил и с яростью схватился окровавленными пальцами за одежду Шурфа, это выглядело скорее как жест отчаяния, чем устрашения. — Ты, моя мерзкая выдумка, мешаешь мне умереть! Почему-то слова Макса отозвались болью где-то на самом-самом краю сознания. Вот в чём было дело с самого начала: он просто не помнил Шурфа. Не воспринимал его как друга, а лишь как предсмертное видение, плод воображения, назойливого призрака. «Да, — бесстрастно думал Шурф, не позволяя себе отвлекаться от миссии, — мешаю. И буду мешать». — Дыши. Макс. Дыши, ты можешь. Ты этого хочешь. Лицо безумного Вершителя искривилось в гримасе отвращения (выходит, чувства его не покинули?), и, противореча самому себе, он вдохнул: — Нет, — выдох, — Не хочу. — Вдох, — подсказал Шурф, — выдох. Как ни странно, привычка Макса доверять ему и беспрекословно выполнять приказы (инструкции?) оказалась сильнее смерти. Чтобы безумному Вершителю стало ещё проще, Шурф потянулся и взял его за руку. Бледные пальцы измазаны в чёрной, выгоревшей не-крови, вытекшей из дыры в груди, но кого это волнует? Точно не Шурфа. И не Макса, который даже для вида больше не сопротивлялся. Он сейчас со страдальческим видом пытался дышать — и снова запнулся, сделав вместо вдоха ещё один выдох. Шурф медленно переплёл их пальцы (свои — дрожащие, и его — одеревеневшие от холода и отсутствия кровотока) и начал командовать вслух: «вдох — выдох — вдох — выдох — вдох…», и так в бесконечном повторе. Про себя он тихо ликовал, ведь чувствовал — тепло куда-то уходит, покидает его, а, значит, по закону сохранения энергии, оно куда-то девается. И не просто «куда-то». Оно загадочным образом переходило к Максу, и сейчас это казалось лучшей из новостей. — Я не хочу жить. Мне не нужна твоя жизнь, остановись, идиот! Зачем ты вернулся, а? Шурф не попытался ответить или возразить, он просто улыбнулся — одними глазами, просто не мог иначе. Он гнал прочь все плохие мысли и упорно повторял, словно мантру: «Доверяй мне, Макс. Я твой друг, доверяй мне. Видишь, я тебе доверяю. Доверяй мне, Макс. Всё будет хорошо… Если тебе нужна моя жизнь, я отдам. Но тебе ведь она не нужна, ты и сам вполне уже живой. Согрейся, Макс. Всё будет хорошо…» — Да ничего не будет! Ничего уже нет. Только огонь. Только грёбаный лёд! Прислушавшись к нему, зыбкий мир подвала, и правда, окончательно перестал существовать. Темнота и пустота навалились со всех сторон, грозя растерзать на кусочки. — Я есть, — ответил Шурф, с упрямой уверенностью и дрожащим голосом. Он здесь. Они оба застряли на грани жизни и небытия. — Ты тоже есть. — О, ну это легко поправимо, — заявил безумный Вершитель с пугающим энтузиазмом. Он, забывшись, попытался встать, но обессилевшая оболочка не позволила. Да и от железной хватки Шурфа, вообще-то, тоже так просто не избавиться. А к впившейся в плечо руке добавляется железное же заявление: — Нет. Никуда ты не исчезнешь. Макс недобро улыбнулся, но промолчал. Страшно было наблюдать за тем, как эмоции к нему возвращались — деструктивные, жестокие, резкие. Внезапно Вершитель закрыл свои пугающие чёрные глаза, и мир перестал существовать. То есть, если раньше была, как минимум, тьма и что-то твёрдое, на чём они сидели, то теперь не существовало ничего. Не пустота между Мирами даже, а что-то более всеобъемлющее, что-то более… вакуум. Не вдохнуть, ни выдохнуть, ни пошевелиться. Шурфу оставалось только держался за ускользающего из его рук безумца всей своей силой воли и упрямством. Если отпустить сейчас, то они перестанут существовать. Тогда уж точно не вернуть — ничего и никогда. А этого он допустить не мог. Макс снова открыл глаза, и вокруг возник… не то чтобы свет, но явно и не тьма — так, нечто среднее, поэтический полумрак осеннего вечера. Они сидели на светлой брусчатке, сбоку возвышалась ослепительно-белая каменная стена, тянущаяся в обе стороны без видимого конца и края, а рядом с Максом возвышалась старая деревянная дверь, покрытая облезлой тёмно-зелёной краской. Кажется, Шурф однажды слышал эту метафору от самого Макса — словно бы зелёная дверь в стене открывает дорогу к чудесам. Но он не догадывался, что обычное сочетание слов имело такую власть над его другом. Что удивительно, Макс дышал. Вовсе не так, как он обычно дышит — отрывисто и жадно, словно не может надышаться — а словно искусственно, с тихим неестественным свистом. Через силу, но дышит. Оставалось только поражаться его неосознанной воле к жизни. Потому что безумное сознание всё ещё отказывалось данный факт воспринимать. — Вот, — он выразительно постучал свободной рукой по двери, — заперта, дрянь такая. А без неё мне не жить. А за ней пустота — чудеса-то мои закончились. Навсегда. И что ты будешь делать, мерзкая моя выдумка? Дальше мучить меня?.. Это мне за грехи мои, да? Даже умереть толком не дают, совсем озверели, черти… Вдох на восемь счётов, выдох. Лонли-Локли собирался с силами, чтобы начать новый раунд переговоров с безумным сэром Максом. — Сердце должно биться — Шурф изо всех сил изображал компетентного эксперта, хотя сам уже не был уверен, так ли это важно. Но он гнал все мысли прочь, оставляя только уверенное «Всё будет хорошо…» Макс криво ухмыльнулся и бросил выразительный взгляд на свою грудь, к которой прилипла чёрная от крови скаба. Небрежные складки чёрного же лоохи прикрывали страшную рану, а она, вероятно, всё ещё кровоточила. — Да, это самое сердце, — бодрым голосом ответил Шурф на невысказанный вопрос. «Твоё сердце, Макс, даже если оно полно синего пламени и кровавого льда, должно биться. Иначе никак…» — Но оно не бьётся. Оно знает, что моя печаль проживёт дольше, чем я. А она только что умерла — не без твоей помощи, выдумка — а, следовательно, мне тоже давно пора баиньки. И вообще, как говорится, ещё вчера. Давай не будем мотать время, мотать нервы, давай просто договоримся: ты заткнёшься и дашь мне умереть. Шурф укоризненно покачал головой: «Какой же ты упрямец, Макс. Иногда это — одно из твоих лучших качеств, но сейчас тебе лучше послушать меня. Чуть позже ты поймёшь… или не поймёшь — забудешь всё как страшный сон, думаю, это будет наилучшим исходом для нас обоих». Но эти мысли не произвели на безумного не-совсем-Макса никакого впечатления, он пожал плечами и начал с каким-то странным упоением постукивать по зелёной двери. «Что, ждёшь, что тебе откроют?» — Но ты сам должен её открыть, Макс. И при этом тебе совершенно необходимо быть живым, — закончил он уже вслух. — Пф. Тоже мне слесарь-практик. Эксперт нашёлся. Твою-то дверь никто не закрывал, да и открыл её не ты, так что шёл бы нахрен, выдумка. Отстань от меня и моего сердца. Вместе с этими словами Шурфа поразила столь простая и неожиданная идея, что он, не давая ей оформиться в мысль, тут же преступил к исполнению. Он сам однажды стал жертвой этого трюка и несколько раз видел со стороны, как это проделывал Джуффин. Опыта вполне достаточно, чтобы повторить. И Шурф просто обязан сделать всё идеально, ведь второго шанса у них с Максом не будет. Мастер Пресекающий сосредоточился, а большего в этом причудливом месте от него и не требовалось, и запустил свои пальцы в чёрную ткань, чёрную грудь, сжал чёрное сердце. Он почему-то очень боялся это сделать, боялся навредить Максу, но, к счастью, вовремя отбросил сомнения. Что странно, Шурф до сих пор не чувствовал боли, хотя должен был. Ведь всё сделано правильно? Чувства Макса — его чувства, но где же…? Его беспокоило лишь лёгкое покалывание и какое-то неприятное ощущение, отдалённо напоминающее щекотку. А потом на Шурфа накатилось оцепенение, липкие волны страха, заставляющие его собственное сердце биться в бешеном ритме, невыносимая тоска и ненависть, прежде всего, к самому себе. — Дурак, — констатировал Макс, — физической боли-то я не чувствую, а духовная тебе явно не по зубам. Не на то безумие позарился. Смотри, я дал тебе её крохотную часть, а ты уже тоже помирать собрался. Давай устроим общество суицидников, а? У нас неплохо получается. Отличная будет команда. — Ты живой, — Шурф вообще-то тоже тот ещё упрямец. И прямо сейчас он вбил себе в голову, что вытащит Макса, чего бы это ни стоило. — Ты живой! Ты хочешь жить. И твоё сердце сейчас начнёт биться. Сейчас! Они оба замерли, оба почти не поверили, что это сработает. Тем не менее, максово непослушное сердце сделало первый удар, заставив Шурфа скорчиться от долгожданной боли, а своего хозяина — закрыть рот и слушать. Большего от него пока никто и не требовал. Прошло ещё несколько блаженных минут, наполненных ритмом сердцебиения. «Тук-тук» — один удар чуть медленнее, другой быстрее. Они завороженно слушали (один — скривясь от боли, другой — ошарашенно улыбаясь). Но время вышло, окровавленные пальцы отпустили сердце, рана никуда не исчезла, но Макс не обратил на это никакого внимания, он упивался новым для него-безумца ощущением. Шурф пришёл в себя, снова задышал на счёт, попытался оправиться от пережитого. Получилось неплохо, особенно для начинающего. — И что теперь? Ты заставил меня жить. Молодец. Идиот. И что дальше? — Пойдём, откроем твою грешную зелёную дверь, — а сам, конечно, не сдвинулся с места. Не настолько быстро к Шурфу возвращались силы, чтобы сейчас вскакивать на ноги и куда-то бежать. — Ага, конечно, вот-прям-щас — Макс кривлялся, но в голосе звучала надежда, её ни с чем не спутаешь. Он стряхнул с плеча ослабевшую руку Шурфа, тут же, впрочем, сам за неё схватился и, поднимаясь, потянул на себя. Пришлось подчиниться, встать и даже сделать пару шагов к двери. Затем Шурф всё-таки не выдержал и прислонился к идеально-белой стене. Пока Макс кривлялся, кряхтел и тянул ручку на себя, его друг немного перевёл дух. — Не открывается! — с деланным сожалением в голосе заявляет Макс, — О, а давай останемся здесь жить! Смотри, как красиво! Шурф скептически окинул взглядом окружающую их пустоту цвета осенних сумерек, в которой то и дело возникали неясные пятна неопределённых цветов, и вынес вердикт: — Нет. — Ну ты и зануда! — Я знаю, сэр Макс. Я знаю. Но попробуй не тянуть за ручку, а толкнуть от себя. В ответ Мастер Пресекающий получил недоуменный взгляд, восторженное витиеватое ругательство и безжизненный, почти нематериальный смех безумного Вершителя. Но всё это было так похоже на настоящего сэра Макса, что Шурфу самому вдруг захотелось рассмеяться. Или заплакать. А они, часом, не оказались вдруг на Тёмной Стороне? Впрочем, неважно. Он снова взял за руку Макса, не обращая внимания на скользкую чёрную жижу (они итак все в ней перемазаны, поздно уже переживать), и сказал: — Идём. И заканчил мысленно, боясь, что, произнесённые вслух, эти слова собьют Вершителя с курса: «Желательно домой, но тут уж как повезёт». Оставалось лишь молча надеяться на свою удачу и могущество Макса, потому что хрен его знает, в какую сторону открывается эта дверь. Шурф не эксперт и не слесарь-практик, он просто… поверил. И дверь открылась как миленькая. Макс закрыл глаза, его лицо застыло в каком-то причудливом выражении. В этот миг он снова (ещё сильнее) похож на себя-обычного, без этих ужасных чёрных глазниц. Их вновь глотает пустота, на сей раз не такая враждебная, но всё ещё опасная. Но теперь Шурф не боится исчезнуть — сейчас его держит Макс, почти настоящий, почти живой, уже почти Макс. И он не ослабит хватку, Шурф это знает. Пустота выплюнула их прямо в центр ультрамаринового пожара, бушующего в каком-то странном, полуплоском и полуживом, мире. Впрочем, по ощущениям Шурф сразу понял — это Тёмная Сторона… или что-то вроде. Скорее, её отражение в сознании сошедшего с ума Макса. Пожар не посмел прикоснуться к Лонли-Локли, но с упоением набросился на Макса. Эта боль — не от ожогов, но от свежих «воспоминаний» о том, что он натворил. Или, по крайней мере, сотворил в реальности Книги Огненных Страниц, хотя, в случае Макса, разницы почти нет. В любом случае, Миру без Тёмной Стороны никак нельзя, ведь тогда исчезнет и магия, и жизнь. Шурф догадывался, что в голове у Макса сейчас творился полный кошмар, и лучше бы ему в этот миг забыть обо всём: о своей вине, о синем пламени, о Тёмной Стороне. Единственный способ спасти Макса — отвлечь его. Нужно переключить внимание на себя, сделать что-то маловероятное и обескураживающее. Недолго думая (это была, пусть поддельная, но всё же Тёмная Сторона), Шурф навалился на него с объятьями и выпустил на волю давно зарождавшийся в груди смех. Для пущего эффекта он даже вспомнил парочку иномирных ругательств — и сработало. Обалдевший от такого обращения липкий чёрный Вершитель удивлённо покосился на Лонли-Локли, в то же мгновение забыв о своей драме. Пожар вокруг нерешительно мялся, словно не зная, в какую сторону полыхать дальше. Шурф удовлетворённо хмыкнул, но друга не выпустил из объятий. Вместо этого, наоборот, крепко стиснул, и наклонившись к самому уху, прошептал: — Я знаю, что ты любишь всё драматизировать, Макс. Но ведь этот огонь — наваждение и не более того. И лишь затем он позволил себе с облегчением вдохнуть воздух Тёмной Стороны, отпустить Макса, блаженно прикрыть глаза и опуститься на землю. Теперь Вершитель и сам справится. Он действительно справляется, вполне успешно вырывая языки пламени прямо из земли, словно сорняки. А те, до которых он не успевает дотянуться, исчезают сами. Когда с «прополкой» наконец было покончено, Макс склонился над Шурфом, улыбнулся своей ужасной кривой улыбкой, отрывисто засмеялся и заявил: — Ну, если жить всегда так больно и весело, то я согласен! Эй, слышишь, выдумка, или как там тебя, согласен! Погоди, так ты же… Какого чёрта, Шурф?! Мастер Пресекающий тихо усмехнулся при виде ошалевшего выражения на лице у Макса. Эта его глупая улыбка, растрёпанные волосы, ужасающе грязная одежда… Но самое главное — неестественно тёмные, но уже вполне человеческие глаза. Шурф вернул свою непроницаем-серьёзную маску и резко сел. Макс приземляется рядом, во все глаза глядя на вновь обретённого друга. Значит, вспомнил наконец. — Вернулся? — недоверчиво спросил Вершитель. — Я никуда не уходил, Макс. Вся эта история с тобой никогда не случалась. Это ложь. Наваждение. Последние твои достоверные воспоминания — наша вечеринка в Мохнатом Доме, твоя одинокая прогулка и, я полагаю, путешествие в подвал в поисках книг. Держись за эти воспоминания, Макс. Впрочем, ты, наверное, и не вспомнишь моих слов. Нам пора просыпаться. Шурф Лонли-Локли положил руку на плечо Макса.

***

Они очнулись в подвале Мохнатого Дома. Вернее, очнулся только Шурф, Макс же, едва придя в себя, тут же потерял сознание. Лонли-Локли склонился над ним, наложил пару коротких исцеляющих и обезболивающих заклинаний на рану в груди, остановив кровотечение (на большее просто не хватило сил). Проверил пульс и дыхание. Убедился, что его друг всё ещё намерен существовать и позволил себе короткий вздох облегчения. От Макса всё ещё невыносимо пахло безумием. Но это было совершенно обычное, Максово ветреное безумие, которое вылечить — пара пустяков, было бы кому. А сэр Джуффин теперь снова существовал, хвала всем Тёмным и не очень Магистрам! И он точно поможет с последствиями встречи с Книгой Огненных Страниц. — Макс, — вздохнул Шурф, вспоминая о причине почти случившейся катастрофы, — и где ты взял эту гадость? А повод вздыхать у Лонли-Локли был весомый: он ведь только что разделил со своим другом его Вершительское безумие, и, более того, умудрился не умереть и даже, возможно, не очень сойти с ума (это ещё стоит проверить). Шурф тщательно перебирал в памяти все события, стараясь не упустить ни одного слова, ни одного образа. На Макса в этом деле надежды нет — он вряд ли вспомнит хоть что-то. «Сэр Джуффин, простите, что отвлекаю вас от работы, но повод действительно очень важный. Сэр Макс сошёл с ума и мне нужна ваша помощь, чтобы помочь ему прийти в себя. Кроме того, ему, вероятно, требуется хороший лекарь». «Ну ничего себе новости! И где же вы, герои, находитесь?» «В подвале Мохнатого Дома, там, где хранятся книги, в дюжине шагов от входа».