Господа стихийники

Ветряные колокольчики были возвращены на окно и переливчато звенели под легкими порывами сентябрьского ветерка. Бамбуковая кисть плавно ходила по рисовой бумаге, оставляя красивые черные линии. На бумаге вырастали высокие горы. В горах появлялись далекие черные сосны, на переднем плане вспорхнули дикие утки. — Чтобы нарисовать отвесный склон, проведи кистью вот так. — Читосе взяла ладонь Лоло с зажатой в ней кистью и сделала резкий мазок вниз. — Расслабь руку. У тебя не выходит, потому что ты слишком напрягаешься. — Сестричка Чи действительно мастер, да, — улыбнулась Лоухан. — Я поняла, я могу сама… Можно я сама? Читосе кивнула и убрала руку. Кузина продолжила корпеть над холстом. Когда Лоло вдруг попросила научить ее рисовать, девушка несказанно удивилась. Двоюродную сестру никогда раньше не интересовало искусство. Она была совершенно далека от мира поэзии или живописи. Безумной модницей и вечно скучающей по причине того, что ее ничего не заинтересовывало надолго. И тут она сама вдруг попросила дать ей тушь и кисти. Конечно, Читосе была рада обучать кузину, после испытания детьми ей это давалось намного легче, но глубоко в душе затаилось недоверие. Не могли же ее в один момент заинтересовать изящные искусства. — Сестричка Чи, — Заговорила Лоло, не отрываясь от работы. Читосе заинтересованно повернулась к ней: — Что? — А тот парень… Тодороки Шото… — Лоухан заметно нервничала. — Когда он еще придет? Сэндо вздрогнула. Почему она говорит о нем? Почему стала вдруг расспрашивать? Было ведь немыслимо, чтобы он ее интересовал. Она видела его всего раз. Нет, однозначно Лоло он интересовать не мог. Однако сердце болезненно сжалось, а голос прозвучал холодно и резко: — Никогда. Сюда он больше не придет. — Почему? — Продолжила непринужденно расспрашивать кузина. — Вы поругались? Или это конспирация такая? Не хочешь, чтобы его видели рядом с тобой? Гордыня не позволяет? — Лоло, замолчи! — Терпение лопнуло. Канцелярские принадлежности были одним махом сметены со стола на пол. По паркету разлилась черная лужица туши. — Не смей больше о нем со мной говорить, поняла? Не вздумай. — Но если ты его так ненавидишь, зачем хранить в фотоаппарате его фотографии? — Лоухан всхлипнула. По бледной щеке, в раз покрасневшей, потекла слезинка. — Не кричи на меня, я же не глупая… — Ты что, шарилась по моим вещам? — Сэндо сжала кулаки, до боли врезаясь ногтями в кожу на ладонях. — Рассматривала мои фотографии без разрешения? Я тебе что, давала такое право? Ответь мне! Почему я теперь должна жалеть ту, кто без разрешения осматривает мои вещи? — Я думала, ты будешь не против… — Кузина вытащила из кармана платок и приложила его к глазам, вытирая слезы. — Ты ведь всегда разрешаешь брать то, что я хочу. — Мои личные вещи я никому и никогда брать не разрешала. Ты не имела права трогать мой фотоаппарат. Лоло лишь опустила голову и шмыгнула носом: — Прости… — Ты лезешь в то, во что не должна лезть, ясно? — Мотнув головой, Читосе вышла из комнаты и со всей силы захлопнула дверь. Лоло застыла, смотря в пол, где были разбросаны принадлежности для каллиграфии. Чи сегодня говорила с ней очень грубо. Так она раньше никогда не обращалась со своей двоюродной сестрой. Она всегда была снисходительна к ней и лишь слегка огрызалась, когда нервы уже были на пределе. А сейчас… И как только она могла быть настолько бесчувственной? Особенно, по отношению к Лоло. Она же ее единственная любимая двоюродная сестренка. Неужели, это было потому что она заговорила о Тодороки Шото? Но не может же быть, что Читосе что-то чувствует по отношению к этому парню? Нет. Лоухан мотнула головой. Этого быть не может. Просто Читосе слишком упрямая и эгоистичная чтобы уступить ей даже парня которого она не терпит. У нее не может быть чувств к этому парню. Лоло была в этом просто уверена. Девушка опустилась на колени и принялась собирать разбросанную канцеллярию. Бедная Оэ Хинагику так расстроится, если увидит, какой беспорядок устроила Чи. Кузина совсем не жалеет свою старую няню. Бессердечное существо. Еще одна причина, по которой Лоло лучше. Ей только нужна возможность это доказать Тодороки Шото. И она найдет эту возможность. Осталось только придумать, как.

***

Он ждал ее уже почти полчаса. Он сидел на скамье у фонтана, все еще не выключенного по причине теплой погоды этой осенью, и смотрел на мерцающий столб воды, вырывающийся из крана в центре. Деревья в сквере еще не до конца переодели свои зеленые летние наряды в яркие осенние, как будто в этой части Токио время шло медленнее, чем во всех остальных. А ведь вместо того, чтобы сейчас сидеть и ждать Сэндо Читосе, Шото мог бы сходить повидать мать в больнице. Но вместо того, чтобы зайти, он в очередной раз отправил ей письмо. С этими дополнительными занятиями и проблемами, которые он решал за Читосе, он стал писать письма намного чаще, чем лично видеться с любимой мамой. Но в написании писем его никто ограничить не мог, и парень отправлял послание за посланием, зная, что эти письма с нетерпением ждут там, за неприступными баррикадами психиатрической лечебницы. Тодороки пнул первый подвернувшийся камень. Не от злости или огорчения, не от скуки или еще какой-либо эмоции, а просто потому, что возникло желание его пнуть. Именно этот конкретный камень, именно в этот конкретный момент. Позади послышался тихий, мелодичный смешок. — У тебя тоже день не очень, Тодороки-кун? — Читосе села на противоположный край скамейки и тоже взглянула на фонтан. — Ты здесь давно? — Не так, чтобы очень, — ответил парень на второй вопрос, игнорируя первый. — Полчаса. Может, меньше. Не считал. — Ты хотел поговорить, да? — Девушка не поворачивалась к нему ни на мгновение. Она продолжала наблюдать за разрезающими воздух струями воды из фонтана. Но и такого положения ей было вполне достаточно чтобы заметить краем глаза, как Шото кивнул в подтверждение. — Тогда я слушаю. Что случилось? Тодороки вздохнул. Навряд ли Сэндо сейчас понравится то, что он скажет. Она наверняка будет ругаться, будет рвать и метать, беситься от невозможности что-либо исправить. Ну и пусть. Он сделал то, что считал нужным. Он пытается защитить эту упрямую полукровку и делает для этого все, что в его силах. Все, что может сделать в данной ситуации. Поэтому его голос не дрогнет ни на мгновение, когда он наконец изложит то, что подготовил для нее: — Сэндо, я собираюсь рассказать Всесильному о Золотом Треугольнике. Читосе вздрогнула. Что он сказал? Она, разумеется, слышала каждое слово, произнесенное Тодороки, однако просто отказывалась в это верить. Она доверила этому человеку тайну своей семьи. И вот теперь он хочет выдать ее посторонним людям. Это звучало как бред. Девушка сжала кулаки. — Да ты свихнулся. — В ее алых глазах загорелся гнев. — Ты не можешь этого сделать, это не твоя тайна, и ты не имеешь право! Тодороки выслушил молча первую волну возмущений. Ладно, могло быть хуже. Она не так сильно кричала в первую волну. На очереди же была вторая. После того, как он продолжит говорить и снова прервется, чтобы посмотреть, как девушка бледнеет от ярости. — Всесильный не тот человек, который вызывает недоверие. Он мудр, и у него есть связи чтобы дать тебе необходимую защиту и расследовать это дело. Верь мне, Сэндо. Я знаю, что делаю. — Я считала, что ты нормальный, и что я не совершаю ошибки, посвящая тебя в тайные дела моих родных! — Вторая волна гнева, и светлая кожа Читосе стала еще светлее от отлившей из головы в напряженные конечности крови. — С самого начала не нужно было доверять смазливым мальчишкам-спасителям. В героя без лицензии он поиграть решил, тоже мне! Шото медленно почувствовал, как начинает раздражаться. Да какое она право имеет сейчас здесь возмущаться? Он пытается спасти ее шкуру. Должна бы испытывать хоть грамм благодарности. А она бесится, что он использует все возможные способы сохранить ее скромную наполовину китайскую жизнь. Откуда столько спеси у барышни в беде? Да и он в конце концов не рыцарь в сияющих доспехах чтобы защищать всяких заносчивых «принцесс».  — Ты точно такая же провалившая экзамен, как и я, так что на этот фактор нечего давить, — вместо того, чтобы ответить криком на крик, заявил он. — И я что-то не заметил, чтобы сама ты хоть как-то свою проблему решала. Я тут пытаюсь сделать что-то полезное, так что уйми свое раздутое эго и дай мне это сделать. — Ты мне помог пару раз? Все! Гуляй! — Читосе грациозно махнула ручкой. — Не лезь, во что не просят. Ты мне, как будто, выложишь все вот так, если я спрошу, что у тебя в семье творится! — А ты спроси. Холодно и решительно. Читосе на мгновение потеряла дар речи от такого ответа. А Тодороки смотрел прямо на нее, в глаза, с вызовом. Смотрел открыто, без какого-либо лукавства, совершенно ему не свойственного. Он был настроен совершенно серьезно. — Если я отвечу на твои вопросы, — продолжил он все так же серьезно. — Ты согласишься обсудить твою проблему с про-героями из ЮЭЙ. Согласна на такой расклад? Шото ждал ответа. Читосе колебалась. С одной стороны, герои это не Интерпол. С другой, слишком опасно, что ее жизнь будет разрушена, если герои узнают, что ее семья связана с Триадой, и передадут информацию полиции. Тогда и до Интерпола информация доберется. Однако, разве нынешнее существование ее, ее мамы и Лоло можно назвать жизнью? Точно так же всю ее семью перебьет клан Лу. Кладбище, или тюрьма. Что лучше? Читосе не знала. Зато, знала, что жизнь лучше смерти. И что, как бы то ни было, нужно рискнуть и попробовать повернуть ситуацию в другую сторону. Это лучше, чем просто сидеть и ждать. К тому же, с их последнего дополнительного занятия ее не оставляло любопытство. Ей хотелось знать о разногласии, так сильно переругавшем Старателя с его сыном, что тот не хочет иметь с отцом ничего общего. Интересно. И Тодороки сам вызвался удовлетворить ее любопытство. Читосе посмотрела на Шото. Он в ожидании всмотрелся в ее рубиновые глаза, пытаясь прочесть ее решение. Так внимательно… Девушка густо залилась краской, но тут же взяла себя в руки. Не время сейчас смущаться и нервничать по поводу их близости. Она ослабила сжатые до боли кулаки и тихим голосом произнесла: — Расскажи. Что за чертовщина происходит между тобой и Старателем. Шото опустил голову. Она все же задала этот вопрос. Что же, она ему открылась однажды. Значит, ему тоже пора рассказать ей о себе хоть немного больше. К тому же, он обещал. За свои слова принято отвечать. Поэтому он опустил глаза и начал свой рассказ: — Ты, наверное, слышала о браках ради причуд.