Добро пожаловать домой

«Дорогой Ньютон, мы застряли здесь и, кажется, надолго. До моего отряда доносятся звуки канонады вдалеке, но нас придерживают, видимо, чтобы подать на десерт. Среди высшего командования поговаривают, что причина прозаичнее: в МАКУСА снова разругались с нашим министерством. Не удивлён. Как ты?» Ньют засыпал стоя — ночное дежурство давалось тяжело после нескольких суток без сна, когда пришлось спешно передвигать весь лагерь. Солдаты отводили душу, ругаясь каждый на своём языке, а Ньют молчал: из-за утомления он расходовал слова, как скупец — галеоны. Беседовать имело смысл только с драконами, для других же хватало короткого «да, сэр». Ньют иногда делал наброски, когда не было слишком холодно: вот норвежский горбатый расправляет крылья — это по памяти, а вот украинский железнобрюхий — уже с натуры. Иногда рука сама собой выводила очертания дома, и Ньют то и дело останавливался, вспоминая... Какой же был флюгер на крыше — в виде летящего или вставшего на дыбы гиппогрифа?.. Он нарисовал летящего. «...Едва не поймал пулю — меня спас случай и наугад брошенное протего. Матери, конечно, об этом не писал. Вот уж чего мы не ожидали, так это прямой встречи с маглами и их оружием — оказалось, австро-венгерская армия отступала совсем не туда, куда ожидалось, Мерлин побери эти утренние туманы. Половина моих людей из-за сырости ходят с простудой, да и я тоже — бодроперцовое зелье закончилось неделю назад. Но в итоге сражение с австрийскими магами всё-таки завершилось нашей победой. Радоваться, правда, рано: союзные войска отозвали. Мы мстительно вспоминаем, что путь их отхода лежит через болота. Ты здоров, надеюсь? Признаться, я ужасно скучаю». На этом месте письма Ньют всегда останавливался, пережидая короткую душевную бурю. В какой-то момент он тоже чуть не схлопотал выстрел. Ньюту вручили винтовку — идти на разведку местности предстояло с маглами, которые хорошо знали близлежащие луга. Стрелять он, конечно же, не умел, но от него это и не требовалось. Путь пролегал мимо заброшенной полуразрушенной церкви, и Ньют по наитию заглянул внутрь. И встретился взглядом с лежащим на гнилых досках человеком. Светло-серая форма, запятнанная кровью, козырёк на голове, резные клапаны нагрудных карманов. Солдат австро-венгерской армии. Они смотрели друг на друга, и солдат с усилием поднял револьвер. Ньют направил на него винтовку, толком не зная, что делать, если придётся стрелять. Его окликнули снаружи, но он боялся обернуться. В глазах солдата было больше усталого безразличия, чем решимости, и Ньют, коротко выдохнув, отвёл дуло винтовки в сторону и медленно полез рукой в свою холщовую сумку. Из неё он достал краюху хлеба, оставшегося с обеда и, осторожно приблизившись, протянул её солдату. Просто Ньют узнал этот взгляд — взгляд голодной побитой собаки. Но он ещё не встречал такого взгляда у людей. Выйдя из церкви, Ньют вспомнил, что у солдата слева над карманом висел красный шнур, которым награждали за меткую стрельбу. То ли в револьвере не было патронов, то ли солдат пожалел Ньюта, а может, уже просто желал умереть. «...Извини, что долго не писал. Всё-таки удача подвела — меня ранили, из-за чего разрешили временно вернуться домой. Пока я валялся в бинтах, война закончилась, даже не верится. Теперь только тебя ждём: мать, я и весь наш зоопарк. Откуда-то прибился кот — обычный, не низзл, никому в руки не даётся, так что возвращайся поскорее. Твои ладони и голос творят чудеса что с животными, что с людьми, помню это по себе. Тесей» Ньют шагал по знакомой с детства тропе, рассматривая пейзажи с удивлением человека, забывшего, как выглядит мирная жизнь. Поле было такое же, и речка, и роща так же шумела свежей мелкой листвой, но знакомые звуки казались не настоящими, а записью с патефонной пластинки. В голове непрошенно заиграла давно навязшая в зубах «Путь далёк до Типперэри», причудливо смешиваясь мотивами с песней «У дракона нрав колдуньи». Ньют замычал последнюю себе под нос, проходя мимо соседского забора и трогая загрубевшими руками нежный вишнёвый цвет. Потихоньку появлялась вера, что это наяву. Весна впервые за несколько лет пахла только лишь травой, речкой невдалеке и — цветущей вишней. Подходя к дому, он присмотрелся к флюгеру — жестяной гиппогриф летел в сторону рассвета. Ньют слабо улыбнулся, открыл скрипнувшие ворота и вошёл в сад, всё замедляя шаг. У порога Ньют не спеша обил о ступеньки покрытые грязью грубые солдатские сапоги. Дверь распахнулась. Тесей смотрел на него — правая рука и грудь в бинтах, лицо ошалелое. Ньют жадно вглядывался в знакомые черты, выискивая изменения, и нашёл — шрам на скуле и безмерная печальная усталость в глазах. Сердце болезненно забилось, словно отмерло, словно кто-то сжимал его ледяной ладонью, а теперь отпустил. И, глубоко посаженная, долго растущая, из сердца пробивалась бутонами вишня, которую разбудила весна. Сойдя по ступенькам — Ньют так и не смог сдвинуться с места — Тесей нетерпеливо обхватил ладонями его лицо, всмотрелся, повёл углом рта и поцеловал. Поцелуй был крепким, как табак в армейских самокрутках. — Ты выглядишь старше, — сказал он, ловя губами частое дыхание Ньюта. — Добро пожаловать домой.