Теории твоей смерти

«Никто не умел заставить его смеяться так, как это делала она. Говорили, что из их дома постоянно доносился смех, а на людях они то и дело хихикали, переглядываясь. Эти двое как будто сошли с идеальной картины, написанной слегка чудаковатым художником. Они были счастливы. Но однажды пришел день, когда она заболела. Он до последнего улыбался, хотя с каждым днем ее исхудалое лицо становилось все бледнее. Она тоже улыбалась ему в ответ, хотя все явственнее чувствовала на спине ледяное дыхание смерти. И вот настал день ее похорон. Он пришел весь в черном, без тени былой улыбки на лице, и всю церемонию молчал, даже не отвечая на соболезнования. Он был практически неподвижен, словно каменная статуя. Но когда гроб стали опускать в землю, он вдруг прыгнул вниз, обнимая холодный труп своей любимой. «Похороните нас вместе», сказал он. Им ничего не оставалось, кроме как подчиниться. И каждый до сих пор помнит его последний безумный смех, когда сырая земля засыпала его лицо, погребая заживо вместе со своей мертвой невестой». – Ну что, я угадал? – самодовольно спросил Грелль, дочитав с артистичным выражением написанный на бумажке текст. Реакция Гробовщика была вполне предсказуемой. Сначала он просто захихикал, а потом, уже не сдерживая себя, расхохотался в полный голос. – Эта версия мне нравится больше других, – выдавил жнец сквозь смех, – Может, тебе стоит издать сборник рассказов? – Ничего смешного, – буркнул Грелль и, свернув бумажку вчетверо, засунул ее обратно в карман красного плаща, – Лучше бы рассказал мне правду. Снова неудача. И снова этот несносный любитель фигурного печенья во всю потешается над его стараниями, только сильнее подогревая его любопытство. Среди жнецов не принято обсуждать собственную смерть. Это что-то вроде негласного правила или корпоративной этики. Жнецы старательно делают вид, что ничего не помнят о прошлой жизни, да и вообще лишний раз не упоминают тот факт, что далеко не всегда работали в унылой бюрократической конторе по сбору душ. Вот только как ни скрывай, у большинства шинигами буквально на лице написано, что именно когда-то заставило их оборвать хрупкую кинопленку своей человеческой жизни. Грелль абсолютно уверен, что щуплый парень, которого недавно перевели в его департамент, пару десятков лет тому назад не выдержал травли в школе. А добродушная женщина из отдела по выдаче кос смерти не смогла справиться с гибелью своих детей. Коренастый мужчина, сидящий за аппаратом по проверке зрения, убил себя из-за долгов. Блондин из канцелярии – из-за жестокого отчима. За каждыми непроницаемыми очками, за каждым взглядом зеленых зрачков и за каждой усмешкой скрывается трагедия со смертельным исходом. Грелль совершенно отчетливо ощущает в шлейфе каждого шинигами эту горечь, которая у каждого имеет разный привкус. Грелль ежедневно выливает на себя по пол флакона духов – не для других мужчин, нет, а только ради того, чтобы притупить болезненное клеймо своих собственных воспоминаний. Впрочем, есть все-таки один жнец, остающийся для Сатклиффа абсолютной загадкой. Наблюдая за пританцовывающей походкой Гробовщика, за его спокойным, уверенным взглядом, Грелль никак не может сформировать в голове образ отчаявшегося самоубийцы. От Гробовщика пахнет смертью, он весь окутан ореолом загробной жизни, но его запах – букет эфирных масел, ладана и всяческих бальзамов – совершенно чистый, без малейшего намека на удушливые нотки суицида. Гробовщик будто бы полная противоположность остальным жнецам: выставляет смерть напоказ, смакует ее мрачноватую атрибутику, но почему-то остается до ужаса живым. И это, хотя и должно пугать, на самом деле чертовски заводит. «Когда его тело погрузилось в ледяную воду, всего на несколько минут – последних минут его бессмысленной жизни – ему показалось, что он наконец обрел свою стихию. Обжигающая жидкость пронзила холодом каждый миллиметр его кожи, но для измученных болевых рецепторов это стало долгожданным облегчением. Темнота. Тишина. Вокруг только вакуум, непроницаемое убежище, куда ни за что не проникнут те ужасы, что заставили его привязать к шее камень и прыгнуть в течение мрачной реки. Больше никаких ненавидящих лиц. Никаких злых голосов. Только серебряные волосы, струящиеся вместе с потоками воды, и пузырьки воздуха, срывающиеся с губ и уносящиеся вверх, к свету, пока сам он все дальше и дальше падает глубже во тьму.» Грелль отложил карандаш и потер уставшие глаза. – Не люблю утопленников, – вдруг услышал он над ухом знакомый насмешливый голос. Сатклифф дернулся от неожиданности, рефлекторно прикрывая рукой черновик. – Ты что, все это время подглядывал?! – возмущенно рявкнул он и обернулся на Гробовщика, который стоял сзади него и ухмылялся. – Трупные пятна еще куда ни шло, их можно хотя бы закрасить. Но я просто не выношу, когда мне притаскивают распухшие тела со дна реки. Никакой эстетики. – Сейчас посмотрим, какая будет эстетика, когда я тебя придушу! – все еще негодуя, Грелль вскочил с места и потянулся к шее легендарного жнеца, на которой виднелась отчетливая полоска шрама. Суицид не оставляет отметин на телах шинигами. Можно хоть до кости перерезать вены, но на запястьях будет все та же идеальная гладкая кожа. У висельников не бывает следов веревки, а у тех, что пустили себе пулю в лоб – шрамов от выстрела. Грелль уверен, что в этом есть доля милосердия: ежедневно видеть напоминание о собственной смерти даже хуже, чем попасть в обыкновенный ад. Гробовщик – единственный жнец, у которого есть шрамы. Грелль не считает их уродливыми, скорее наоборот, он обожает рассматривать эти диковинные полосы, касаться их пальцами, придумывая в голове тысячи замысловатых способов их получения. Шрамы легендарного жнеца – как яркая иллюстрация в книге, текст которой невозможно прочесть. Но эта проклятая книга сводит его с ума, потому что он стал одержим ее расшифровкой. «Ближе, еще ближе, их голоса звучали все отчетливее, а он уже не мог бежать быстрее вверх по проклятой винтовой лестнице, потому что ноги подгибались, а легкие пылали огнем. Это западня, он попался в ловушку, как последний идиот, а они издевательски смеются, настигая его с каждым шагом. Ему не спрятаться. Дорожка из крови, что упрямо капает на каменные ступеньки из зажатой раны, в любом случае приведет их прямо к цели. Он хотел сделать их своей добычей, а теперь сам как раненый кролик, которого охотники загоняют в угол. Наконец он миновал последнюю ступень и очутился на крыше башни - выше него только бойницы, да пара каменных фигур по углам. Стоя на самом краю, с развевающимися на ветру волосами, он смотрел на город жадным взглядом, пытался за последние оставшиеся секунды запомнить как можно больше. Только в тот момент он вдруг понял, как сильно хочет жить. – Попался! – послышался грубый голос за спиной. Будто по команде, он зажмурил глаза, сделал шаг вперед и…» …Внезапное прикосновение чужих пальцев к плечам заставило Грелля вздрогнуть. – Опять пытаешься меня похоронить? – прозвучал из-за спины насмешливый вопрос. Но Сатклифф не улыбнулся в ответ. Вместо этого он молча уставился в окно, наблюдая, как по их призрачному отражению одна за другой стекают капли ночного дождя. – Почему тебе это так важно? – снова задал вопрос Гробовщик. Эфирное масло, ладан, бальзам и еще - свежая выпечка. Слишком идеальный. Слишком живой, чтобы стоять здесь, рядом с ним, в окружении гробов и похоронных букетов. – Потому что ты живой, а я мертвый, – ни с того ни с сего выпалил Грелль. Холодный дождь забарабанил по стеклу еще сильнее, наполняя похоронное бюро тревожным гулом. Греллю вдруг стало холодно, неуютно, и он неловко поерзал на стуле, зная, что неприятного разговора теперь уже не избежать. – Хмм, – с любопытством отозвался собеседник, – Из-за чего ты так решил? После небольшой паузы Грелль поправил пальцами белоснежный рукав рубашки и мрачно ответил куда-то в пол: – Я все помню. Пальцы Гробовщика немного сжались на его плечах. Казалось, он уже был готов начать выпытывать из Грелля самую откровенную исповедь, но тот продолжил сам – уже громче и жалобнее: – Я помню, как умер. Прекрасно помню, во всех деталях. Вижу это каждую ночь в кошмарах, каждый день смотрю в зеркало, боясь обнаружить следы на коже. А ты как будто и не вспоминаешь день своей смерти, для тебя это все настоящее, и ты… – Смерти? Хи… Я предпочитаю называть его днем своего рождения. Грелль замолк и удивленно вытаращился на стоящего рядом шинигами. Когтистая ладонь мягко скользнула по спине, когда Гробовщик обошел Грелля и сел рядом, встречаясь с его вопросительным взглядом. – Все, что было до того самого дня – всего лишь предыстория. Скучноватый пролог, который иногда полезно перечитать в приступе меланхолии, но не более того, – Гробовщик поправил длинную челку, мимолетно сверкнув зелеными зрачками, – Жаль, что многие из нас почему-то искренне верят, что короткая человеческая жизнь – это и был основной сюжет. Грелль снова дернулся, когда всполох молнии на секунду окрасил окно в белый. – Видишь? – Гробовщик повел указательным пальцем в сторону покрытого капельками окна, – Наша настоящая история разворачивается именно сейчас. Раскат грома. Хлипкая оконная рама задрожала от резонанса, и Грелль рефлекторно сжался, слыша, как нарастает стихийный грохот. – В моих историях не бывает хэппи-энда, – с горечью выдавил он. В тот же момент его ладонь оказалась в руках Гробовщика. Тот осторожно притянул ее к себе и поднес ближе к губам. – Моя чудесная алая леди, – заговорил он, почти что касаясь узкой ладони Грелля, – У вас всегда был талант к трагедиям. Но я обещаю, что главные герои нашего совместного рассказа обязательно будут счастливы. Грелль недоверчиво взглянул на Гробовщика. Гипнотические зеленые глаза успокаивали, вводили в приятный транс, и Сатклифф больше не мог держать наигранную дистанцию – поэтому привычным движением опустил голову на его плечо. А потом снова посмотрел в окно, туда, куда только что показывал ему легендарный жнец. По другую сторону мокрого стекла суетились мрачные тени, призраки людей, спешащие по делам и мокнущие под дождем. Усталые, холодные существа, блуждающие по грязным улицам ночного Лондона. А на их темном фоне Грелль увидел две очерченные теплым светом керосиновой лампы фигуры. Два безумца, сидящие вплотную друг к другу внутри старого похоронного бюро. И на душе стало очень-очень тепло, как будто еще одна лампа разгоралась там, где долгое время был мрак – живое тепло, подогреваемое родным запахом эфирных масел. – Когда-нибудь ты все равно мне расскажешь, – уже с улыбкой произнес Грелль, зарываясь носом в серебристые волосы и серые одежды. – Когда-нибудь ты угадаешь сам, – шепот Гробовщика прямо около его уха. Когда-нибудь он обязательно все узнает. Но пока что, если честно, Греллю абсолютно все равно.