Янтарный розарий отца Энджела

Солнечные лучи, касаясь ярких витражей готической розы, ложатся на пол и стены цветной мозаикой. Они проникают через стрельчатые окна, падают на ровные ряды деревянных скамей и освещают коленопреклоненного мужчину на ступенях перед алтарем. До него около сорока шагов по алой ковровой дорожке. Мои сорок шагов к раю. Успеваю пройти чуть больше половины, когда мужчина оборачивается, и миг рассеянного непонимания сменяется узнаванием. Затем он вновь обращает взор к распятию и завершает молитву. — Извини, не хотел тебя прерывать. — В пустом зале с бесконечно высоким потолком голос приглушается инстинктивно. В ответ мне тепло улыбаются и качают головой. От этого беззвучного «ничего страшного», такого знакомого, такого родного, я забываюсь и бросаюсь к нему, но узкая ладонь, упирающаяся в грудь, вынуждает остановиться. Его прикосновение, даже такое незначительное, желанно и восхитительно. Стремясь продлить это мгновение, я бережно перехватываю его твердую, чуть шершавую руку и ласково целую тонкие пальцы. На миг опаляю дыханием и успеваю ощутить их запах — растопленный пчелиный воск и ладан, — а затем ладонь ускользает. Он отступает на шаг. Укор в карамельных глазах и ошейник колоратки отрезвляют. Пытаясь сгладить возможные последствия отчаянной выходки, я демонстративно убираю руки за спину. Больше никаких поползновений, обещаю. Краем глаза замечаю беломраморную статую Святой Матери. Говорю: — Моя матушка собирается под венец. — Опять? — Он не сердится. Не гонит прочь. — В какой же это раз? В третий? — В пятый. И на этот раз она настроена решительно. — Как и во все предыдущие, — тихо смеется мой ангел, стоя так близко и непреодолимо далеко. — И кто счастливчик? — Баронесса де Клюри. Анжи приподнимает темные брови, чуть подавшись ко мне, и долго молчит. Лицо спокойно, но пальцы, теребящие янтарные бусины четок, выдают его смятение. Я с неудовольствием подмечаю ставшие более заметными горькие складочки в уголках искусанных губ. И то, что Анжи, никогда не отличавшийся особой мускулистостью и хорошим аппетитом, сильно убавил в весе. Даже в самые худшие времена он не выглядел такой бледной немочью! — Пожалуйста, передай им мои наилучшие пожелания. — Тень улыбки и нотки грусти. Чуть повернутая в сторону голова. Взгляд, устремленный на практически невидимое пламя свечей. — Обязательно. Он тоже думает о наших матерях, которые, найдя друг в друге родственные души, играли в дружбу почти три десятка лет, всеми силами противясь очевидному. Не помогло. Через семь недель они поженятся. И будут счастливы. Очень хочется верить, что будут. Что их «долго и счастливо» не обернется кошмаром, в котором живем мы. — Желаешь исповедаться или вознести молитву Всевышнему? — неожиданно предлагает Анжи, когда пауза уж слишком затягивается. — Может, как-нибудь в другой раз, — я тихо фыркаю и на краткий миг в его глазах вспыхивают лукавые искорки. Сердце замирает, переполняясь нежностью. А потом Анжи осторожно спрашивает, не тороплюсь ли я. И не откажусь ли от чашки чая и тарелки лукового супа. Будто не знает, что, преодолев путь из столицы до лавандовых полей южного Прогансу, я готов пить яд из его рук или есть с детства ненавистный суп, прося добавки! *** Пока Анжи где-то добывает обещанное угощение, я оглядываю скудную обстановку его комнатушки. Квадратный стол, стул с прямой спинкой, маленькая скамья, даже на вид жесткая узкая кровать, полка с дюжиной книг. Узнаю когда-то снежную, а сейчас сероватую и потрепанную, обложку, окованные серебром уголки молитвенника, и улыбаюсь. Анжи хранит мой подарок, даже зная тексты наизусть. Распятый Бог следит за всем со стены. Скалюсь, глядя ему в глаза. Да, посторонним не следует находиться в этой части церкви, но вот, я здесь. Прокрался, ведомый своим ангелом. И гром не грянул, и молния не поразила. *** Вернувшийся Анжи разливает по глиняным кружкам травяной чай. Вместо обещанного супа в тарелке лежат подслащенные лепешки с творогом. Сочтя момент подходящим, я выкладываю на стол жестяную коробочку, перетянутую алой ленточкой. Бант наверху слегка перекосился и помялся, но на восхитительном вкусе шоколадных трюфелей от мадам Бонбони это никак не отражается. Анжи выглядит потрясенным. Его щеки слегка розовеют, тонкие ноздри дрожат, вдыхая сладкий запах конфет. Несколько томительных минут он борется с искушением, а потом, не устояв, достает из бумажной ячейки посыпанный тертым орехом шарик и отправляет в рот. Неторопливо потягивая горячий напиток, я любуюсь аккуратной точностью его движений и выражением абсолютного блаженства на красивом лице. Счастливая улыбка и появившаяся на правой щеке очаровательная ямочка согревают кровоточащую душу. *** Четки Анжи состоят из заключенных в кольцо пятидесяти малых и четырех больших бусин с привеской из трех и одной бусины с терновым распятием. Ему полагается читать по ним молитвы и размышлять о божественных тайнах. В моем розарии нет ни бусин, ни крестов. А все тайны — радостные, светлые, скорбные, славные — неразрывно связаны с Анжи. С маленьким мальчиком в сияюще-белых одеждах. Одухотворенным и прекрасным, поющим святые гимны. С его усиленным стенами собора хрустально-чистым голосом, возносящимся к небесам. С его густыми каштановыми волосами, такими мягкими на ощупь! Со вспышками молний и раскатами грома, так сильно его пугающими. С тринадцатью годами, с шести до девятнадцати, что мы были неразлучны. С тем июльским днем, когда мы, стоя перед алтарем, держались за руки и клялись быть вместе в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас. С шелковистой нежностью его кожи. С его изящными стопами, чувствительными боками и поясницей, от прикосновений к которым он по-кошачьи выгибается, прося больше ласки. С зубами, прикусывающими мой загривок, с расцвеченной поцелуями шеей. С криком наслаждения, разделенного на двоих. С его вызолоченным пламенем, обнаженным, истомленным любовью телом на разворошенной постели. Со смертью, что все-таки нас разлучила. Не совсем так, как предполагалось в Святом Писании, но... С измученным ожиданием, страхом и беспомощностью Анжи, ни на шаг не отходящим от постели внезапно заболевшего мужа. С моим все ухудшающимся состоянием. И докторами, самыми лучшими, известными и дорогими, разводящими руками и советующими ему молиться. Потому что больше ничего они поделать не могут. С Анжи, который за мной ухаживает. И молится. Он всегда был религиозен. И тем, что я все-таки иду на поправку. С тем вечером, когда все самое страшное, казалось, осталось позади. С Анжи, полулежащим в моих объятиях, тихо сказавшим: — Я дал обет. С явным нежеланием рассказывать подробности. С его медленным высвобождением из кольца горячих рук. С внезапным, страшным надломом всегда безупречно ровной спины, с его опущенными плечами. С тревожным чувством, появившимся в груди. С осознанием приближения чего-то непоправимо ужасного. Как землетрясение. Извержение вулкана. Потоп. Только в сотню раз страшнее. С моими ладонями, прошедшимися по спине, огладившими лопатки под тонким батистом ночной рубашки. С поцелуем в макушку слишком низко опущенной головы. С отведенными с лица длинными прядями и накрытыми ладонью нервно комкающими одеяло пальцами. С его: — Если ты поправишься, я посвящу себя Господу. И со спазмом, сжавшим горло. С покрывшейся мурашками кожей. С тем, как задыхаясь, чувствовал, как каждый новый удар сердца вколачивает гвозди в крышку гроба. Того, что останется пустым, потому что я выжил. Того, который мне, пожалуй, все же стоило занять, потому что я не идиот и отлично понимал, что будет дальше. С тем, как мы разводились. Как он от меня уходил. С нашей уютной спальней, в одночасье ставшей чужой, холодной, только моей. С нашими книгами, нашим садом, нашим домом... С нашим расколовшимся миром, кучей барахла и половинками разодранной души, что будут вечно тянуться друг к другу. С отчаянным: «Лучше бы я умер, Господи». С золотым «Найджел» на его запястье, которое не смогли вытравить ни огонь, ни кислота. И сияющим «Энджел» на моем. С Анжи, добровольно заточившим себя в монастыре на девять лет, где я, с трудом выбив разрешение, мог навещать его раз в год. Весь отведенный час смотреть на него, сидя в десяти шагах, молчать и сходить с ума от невозможности его поцеловать. С бесконечной агонией предначертанных и разделенных душ, познавших и принявших друг друга, а потому неспособных быть ни с кем иным. Со смиренным осознанием того, что от самого себя не укроют даже самые толстые стены самых неприступных крепостей. И его мучительной неспособностью нарушить данное слово и вернуться домой. С облачением в сутану и приездом в церковь Святого Розария. С нашей общей мечтой о долгих беседах наедине. Без бдительных очей, неизменно присутствовавших на монастырских свиданиях. С его целибатом, с моим трауром. С Анжи.