Хитрый итальянец

Моцарт скомкал очередной лист бумаги и раздражённо бросил его в стену, тут же в отчаянии опуская голову на стол и несильно ударяясь о него лбом несколько раз. Не сочинялось. Гений сидел в море разбросанной по комнате исписанной бумаги и хотел выть от безысходности. Сегодня его день был совершенно свободен, и он обещал Констанции полностью посвятить его творчеству. У творчества были свои мысли на этот счёт, и желание сочинять музыку разбивалось о невозможность выдавить из себя более-менее приличную мелодию. Моцарт поднял голову, потёр лоб и уставился в окно перед собой. Погода была на удивление хорошая: солнце светило, птицы пели, деревья зеленели, и дул приятный ветерок, проходя рябью по оставленным долгими дождями лужам — всё как ему и положено в начале июня. Моцарт печально созерцал этот пейзаж, потом перевёл взгляд на гору ненужных уже черновиков и решил, что, чтобы остановить вопиющую трату бумаги в никуда, можно и нарушить данное Констанции обещание не показывать ноги из дому и писать весь день. Поэтому Моцарт с лёгким сердцем и радостью от найденного оправдания покинул тёмный душный дом и, глубоко дыша, с наслаждением расправил плечи, оказавшись на свежем воздухе. Гений решил использовать прогулку с пользой для дела и найти вдохновение на улице. Он медленно шёл без особой цели, нащёлкивая пальцами какой-то знакомый ритм, и не стеснялся останавливаться, прислушиваясь к скрипам, шорохам и чужой речи, ища в голосах городской жизни что-то, что помогло бы ему возродить музыку внутри себя. Но ничего не было, и Моцарт, хотя и наслаждавшийся хорошей погодой, начинал испытывать раздражение от пустоты в голове. Он рассматривал людей, заглядывал в окна первых этажей и как раз пытался найти вдохновение в розовом кусте за забором большого особняка, когда врезался в кого-то. Моцарт искал вдохновение, а нашёл Сальери. На лице капельмейстера не отразилось даже удивления, когда он аккуратно отцепил от себя чуть не упавшего Моцарта и поставил его ровно перед собой. Только после этого он позволил себе вопросительно выгнуть брови и спросить: — Что вы в этот прекрасный день искали в розах графа Розенберга? Моцарт ответил не сразу. Сначала он перевёл взгляд на дом, осознал, что он и правда принадлежит Розенбергу, и понял, что там его вдохновение точно не валялось. Он пожал плечами, развёл руками и мотнул головой, показывая, что и сам не знает. Сальери усмехнулся. — Как идут ваши дела, герр Моцарт? Скоро порадуете нас новым произведением? — продолжил он, проницательно прищуриваясь, так что Моцарту почти показалось, что он издевается. Впрочем, если бы оказалось, что это Сальери украл и спрятал его вдохновение, он бы не удивился. Отец всегда говорил, что эти итальянцы — коварный народ. Моцарт развёл руками снова, ещё шире, признавая, что тут дело обстоит ещё сложнее, чем с его необоснованной заинтересованностью в розенберговых кустах. — Мне не пишется, — вербализировал наконец свои жесты Моцарт и склонил голову в трауре. — Отчего же? — спросил Сальери с вежливым удивлением. Тот вздохнул и, размахивая руками и сбивая шляпки с проходящих мимо дам и чахлые розы за забором, объяснил, что так, видно, распорядились высшие силы, что он не может в этот конкретный день сочинять свою прекрасную музыку. Даже хорошую не может. Вообще никакую не может. Вообще, он собирался отпустить беззлобную, но довольно резкую остроту о качестве музыки его соперников, но вовремя вспомнил, что один из них стоит перед ним, и приберёг шутку для более подходящего случая. Тем более что Сальери и так достаточно часто прощал ему выпады в свой адрес. — Это бывает, — понимающе кивнул капельмейстер. — Хотите, можем прогуляться до моего дома, и, возможно, в хорошей компании к вам вернётся желание писать. Моцарт хотел было спросить, с каких пор они стали называть общество друг друга хорошей компанией, но то ли солнечный свет так падал, то ли Сальери сегодня действительно был настроен благодушно, и Моцарт, пожав плечами, согласился. Капельмейстер, улыбаясь одним взглядом (во всяком случае Вольфганг посчитал блики в карих глазах весёлыми), подхватил его под локоть и потянул вниз по улице. Моцарт запоздало вспомнил слова отца о том, что нельзя доверять итальянцам, а он сейчас, вероятно, добровольно позволил втянуть себя в какую-то интригу. Ведь Сальери точно плетёт против него заговоры; доказательств у него нет, но он это прям чувствует. Хотя бы потому, что этот человек, обычно выражающий эмоции примерно как мраморная статуя и обращавший на происходящие вокруг него вещи столько же внимания, пригласил его к себе домой и был настроен к нему сочувствующе. Моцарт всматривался в его мягкий красивый профиль (почему он применяет к Сальери слово «красивый»? не первый раз уже на своей памяти. точно заговоры), пытаясь найти скрытый смысл его действий в тонких морщинках вокруг прищуренных глаз, но только подумал, что его пропавшее вдохновение может скрываться в изогнутых в почти улыбке губах или мягкой ладони, едва касающейся его предплечья. Странная мысль. Там его будет не больше, чем в задушенных розах директора театра, и Вольфганг списал её на вызванное тёплым солнцем наваждение. — Как прошёл ваш день? — спросил Моцарт, чтобы как-то нарушить молчание. Не то чтобы оно было неуютным, но в своих мысленных рассуждениях он мог бы додуматься до того, что солнце придумали итальянцы, чтобы свести его с ума, а он ещё не дошёл до той степени паранойи, чтобы принять такую мысль. Или какую похуже. — На удивление спокойно, — ответил Сальери. — Впрочем, он ещё не закончился… Он бросил на Моцарта загадочный взгляд и начал рассказывать какую-то стороннюю историю, произошедшую сегодня в театре. Причём рассказывал он её весьма забавно, и Вольфганг с удивлением обнаружил у капельмейстера чувство юмора, которое он отрицал у всех, кто не смеялся над каждой его шуткой, которые были подчас довольно грубыми (а Сальери вообще мало смеялся. Почему это расстраивало лично Моцарта, он не знал). — Но вот мы и пришли, — закончил свой рассказ Сальери, останавливаясь у двери собственного дома и пропуская Моцарта в тёмную после залитой светом улицы прихожую. Привыкнув немного, он различил лестницу, уходящую во тьму верхних комнат, потом блестящие таинственным весельем глаза хозяина дома и наконец его самого, и Моцарту на секунду даже стало немного жутко. Впрочем, когда глаза окончательно привыкли к сменившемуся освещению, он понял, что в прихожей вовсе не так темно, как ему сначала показалось, а в фигуре Сальери совсем нет ничего демонического. — Прошу вас, — он указал рукой на открытую дверь в гостиную, которая оказалась просторной, со вкусом обставленной комнатой, но Моцарт подумал, что в ней могло бы быть больше света, и, с опаской поглядывая на видневшийся в прихожей силуэт хозяина, распахнул шторы на одном окне. Солнечные лучи игриво пробежали по мягкому ковру, обитой чёрной тканью мебели, столу из тёмного дерева и фортепиано в центре комнаты, которую Моцарт осмотрел ещё раз. Он был у Сальери первый раз, и дом, хотя он его ещё толком не видел, казался ему огромным. И как нажить такое честным трудом?.. Сальери на его самоуправство не сказал ни слова и вообще сделал вид, что не заметил. Он указал Моцарту на кресло рядом с занятым им самим и предложил чаю, и Вольфганг, хотя было довольно тепло, да и отец говорил, что с итальянцами нельзя пить даже воду, согласился. — Что ж, — заговорил Сальери в ожидании слуги, — раз творческий процесс для вас болезненная тема, поговорим о другом. Я слышал, у вас скоро появится ребёнок. Мои поздравления. — Спасибо, — ответил Моцарт сдавленно, ёрзая в мягком кресле. Говорить с Сальери о семье не хотелось: потому ли, что он таким образом втягивал их в свои итальянские интриги, или тут было что-то другое, он сказать не мог, и Сальери, заметив это, оставил тему. Возникшую тишину нарушил слуга с подносом. Он поставил его на стол и собирался разлить чай по чашкам, когда хозяин дома жестом остановил его и разрешил уйти, намереваясь ухаживать за гостем самостоятельно. Моцарт, засмотревшись на плавные движения его рук и на спокойно сосредоточенное красивое (ну вот опять!) лицо, отвлёкся, словно завороженный, и вернулся в реальность, только увидев, как Сальери высыпал что-то в его чашку. — Что это? — спросил он настороженно. — Яд, разумеется, — невозмутимо отозвался капельмейстер, не отвлекаясь от разливания чая. Моцарт вздрогнул. — Это сахар, — снисходительно успокоил его Сальери, усмехнувшись напряжению гостя. — Я подумал, что вы любите сладкий чай. — И вы в этом правы, — пробормотал Вольфганг, принимая из его рук чашку. — Почему вы сказали про яд? — О, я ведь знаю, что вы обо мне говорите, — ответил Сальери почти довольно. — На прошлой неделе я, насколько я помню, собирался отравить ваше шампанское, но, — он театрально вздохнул, — вы опередили меня, выпив почти всё, что было на том приёме, раньше, чем я успел добавить яд. Он разочарованно развёл руками, пока Моцарт упорно смотрел на свои колени, вдыхая ароматный пар, поднимающийся от чашки. В голосе Сальери обиды или укора не слышалось, только добрая насмешка, но Моцарту было до жути неловко. Ну да, он выпил тогда слишком много и сболтнул глупость, но ведь никто и не воспринял её всерьёз… — А около двух месяцев назад, — продолжил Сальери, и Моцарт, вернувшись в это время, мысленно застонал, — я и мои итальянские коллеги — назовите, кстати, их имена, мне не терпится с ними познакомиться — едва не сорвали ваше выступление перед Его Величеством. — Если вы пригласили меня, чтобы издеваться, то я, пожалуй, пойду домой и буду изводить себя сам, — не выдержал Моцарт, возмущённо вскидывая голову. Чашка в его руках, которыми он собирался привычно взмахнуть, подтверждая свои эмоции, дрогнула, и ещё довольно тёплый напиток обжёг ладони. Сальери, который угадал этот жест раньше него, потянулся вперёд, пытаясь удержать, и коснулся его рук сразу после того, как чай уже вылился на них. Это произошло так быстро, что Моцарт не знал, от чего именно вскрикнул. Чай был не таким уж и горячим, а вот рука Сальери — мягкой и приятно тёплой, и от её бережного прикосновения Моцарт сразу успокоился и устыдился больше прежнего. — Простите, — сказал он с досадой, когда Сальери вернулся в прежнее положение, а чашка Моцарта предусмотрительно стояла на столе. — Я часто говорю, не думая… — Всё в порядке. — Сальери махнул рукой, показывая, что и без его слов это знает. — То, что я хочу вас убить, — не самые страшные слухи, которые о нас ходят. — Что вы имеете в виду? — подозрительно спросил Моцарт. — Неужели вы не слышали? — он посмотрел на него вопросительно и насмешливо. — Тогда, возможно, лучше и не стоит… Я не знаю, как вам об этом сказать. Но понимаете, когда двое так холодно относятся друг к другу на публике, как мы с вами, люди могут предположить, что между ними на самом деле совсем другие отношения, полные… страсти? Не могу подобрать слово. Моцарт определённо был гением, но сейчас детали картинки складывались в его голове медленно и мучительно, с почти слышимым скрипом. А когда сложились, он вскрикнул в праведном негодовании и с упрёком посмотрел на Сальери, будто тот эти слухи и распространял и даже пытался сделать реальностью. Возможно, прямо сейчас. — Конечно, — поспешил заверить его капельмейстер, — мы с вами совершенно уверены, что в них нет и доли правды, и вы никогда не измените своей жене… «Опять издевается, хитрый итальянец», — угрюмо подумал Моцарт, глядя на Сальери исподлобья. — …тем более так… — А вы только и ждёте, — буркнул Моцарт. — Что? — прервал свой странный монолог Сальери. — Я снова говорю, не подумав, — беспечно ответил, Моцарт, улыбаясь. Сальери согласно кивнул. Он расслабленно сидел в своём кресле, слегка наклонив голову, и смотрел на Моцарта чуть ли не с вызовом. На что он вызывает его сейчас, Вольфганг пока не понимал, но точно знал другое: если он исполнит пришедшую в голову идею, Сальери вызовет его на дуэль. Но, скользнув взглядом по выбившейся из-под парика вьющейся тёмной прядке, по загорелым скулам, совсем быстро — по шоколадным глазам и, наконец, по изогнутым губам, выражение которых всё ещё нельзя было назвать улыбкой, забыл всё, что он там только думал. Слухи, значит? Он ведь специально ему это рассказывает и намеренно смотрит так открыто, выжидательно, без стеснения. Совершенно очевидно, что это всё какие-то итальянские хитрости и заговоры, что довели его до такого, — так решил Моцарт. И быстро поцеловал Сальери. Меньше, чем на секунду, прижался к его губам и тут же отстранился, резко упав в своё кресло, будто его толкнули, хотя капельмейстер сидел, не шевелясь. До Моцарта начинало запоздало доходить произошедшее, и осознание пробило холодным потом. — Простите, — едва не заикаясь, выговорил он. — За что? — спросил Сальери с любопытством. Он медленно провёл языком по губам и заинтересованно посмотрел на Моцарта. — За… поцелуй, — он всё-таки запнулся на этом слове. — Так это был поцелуй! — воскликнул тот в притворном удивлении. — Простите, это было так… неумело, что я даже… — Неумело! — вспыхнул Моцарт, забывая мгновенно о своём смущении и стыде, что он — снова — сделал глупость и вообще занимается всякими непотребствами в доме малознакомого человека. Сальери мягко рассмеялся, примирительно поднимался руки. — Ладно, признаю, это было не так уж плохо, но могло быть, я думаю… Моцарт быстро переполз на его кресло и не дал капельмейстеру договорить, что он там думает. Он целовал его долго, самозабвенно, пока сам не начал задыхаться, наглейшим образом устраиваясь у него на коленях. Поэтому, целиком сосредоточившись на податливых губах, не сразу почувствовал требовательные руки на своей талии. Сальери был доволен до ужаса, и Моцарта, мозг которого после поцелуя вернул себе вдруг все свои гениальные возможности, пронзила страшная догадка. — Не было ведь никаких слухов… — протянул он медленно. — До этого момента, — с готовностью подтвердил Сальери, за что Моцарт несильно ударил его по плечу и с обречённым стоном уткнулся ему носом в грудь. — Говорил мне папа: не пей с итальянцами, — пробормотал он куда-то Сальери в рубашку. — Так это же просто чай, — удивился тот. — А вот это вот, — он описал в воздухе круг рукой, — всё ваши итальянские интриги. — Конечно, — серьёзно кивнул Сальери. Прижимая Моцарт к себе одной рукой, он второй ухватил его за подбородок, заставляя поднять голову, и, улыбнувшись, поцеловал сам. — Что же, — ехидно спросил он, отстраняясь, — вернулось к вам вдохновение? Сначала Моцарт удивлённо моргнул, потом задумался. Обо всём: о том, во-первых, что он сидит на коленях Сальери в его объятьях и только что с ним поцеловался, во-вторых, что он действительно искал вдохновение, а мысль, что оно обретётся где-то в улыбке Сальери, оказалось в итоге не только не безумной, но и вполне верной, потому что композитор уже слышал в голове тихую, но приятную мелодию. Ну и в третьих, прав был отец, говоря, что итальянцы интригуют против него, и Сальери, шепчущий нежности ему на ухо на своём родном языке, только это подтверждает.