Из жизни одиночки

      «Отец хочет видеть тебя, дорогой, одевайся поскорее», — поторапливает Сумрака матушка. Ее голос как всегда ласков, но выдает тревогу. Так, будто бы она сама не знает, для чего Вожак потребовал разбудить сына посреди глухой ночи. Что же, Гроза и впрямь не мог утра дождаться?       Сумрак послушно поднимется с ложа. Он бы при других обстоятельствах стал упрямиться, но сейчас что-то подсказывает ему, что следует вести себя тихо и покладисто. И еще что-то неприятно екает внутри… По неясной причине на мгновение перехватывает дыхание. Это — страх? Но почему?       «Не бойся, сынок, пойдем…»       …Сильная, жестокая рука хватает безуспешно пытающегося отползти малька за гриву, сжимая отростки немилосердно, и резко дергает, принуждая встать на ноги и идти — туда, куда, сказано. Корни трещат, свет меркнет перед глазами от боли. Лопается под отцовскими когтями яркая тесьма, и цветные бусины рассыпаются пестрым градом, со звонким стуком прыгают по залитому кровью полу, а потом быстро разбегаются в стороны, теряясь в углах необъятного зала…       …Он стоит в полупустом отсеке. Теперь это его каюта. Стеллаж, крючки на стенах, узкая твердая лежанка — все. После уютной теплой комнаты с мягкой постелью и видом на благоухающий сад, это помещение кажется юному самцу тюремной камерой. Сумрак стоит и смотрит на бесформенную груду потертой амуниции. Он никак не может собраться с духом.       Он обнажен — отец забрал лиловую с золотым узором набедренную ткань, забрал пояс и браслеты, забрал любимое ожерелье-оберег, собственноручно отнеся все прямиком в утилизатор. А вместо привычного облачения оставил вот это… Самые простые облегченные доспехи. Ничего иного Сумрак здесь более не наденет.       Подросток тихо и боязливо вздыхает. Вздохнешь чуть глубже — и вновь рискуешь не сдержать плача, неистово рвущегося сейчас из горла, ломающего, саднящего, давящего… А слезы ему теперь строго запрещены. Знал бы заранее — дома бы наплакался… Впрочем, что за глупая мысль? Разве были у него прежде на то поводы? Нет. Почти никогда. А теперь все, теперь нельзя, даже, если поводов хоть отбавляй. Отец пообещал, что каждая увиденная им постыдная капля впредь будет оборачиваться для Сумрака ударом бича. Одна слеза — один удар, продолжительная истерика — основательная порка.       Сумрак медлит еще немного, но все-таки справляется с собой и делает шаг по направлению к лежащему обмундированию, явно взятому с чужого плеча. Предстоит еще разобраться, как все это нацепить на себя. Отец быстро показал, что куда и, пошвыряв доспехи на ложе, ушел. Но не приходится сомневаться, что он скоро вернется и все строжайшим образом проверит, и, если потомок посмеет после его объяснений еще и одеться криво, то гнев Вожака будет неминуем.       Сумрак долго возится с тяжелыми элементами защиты и крепежными ремнями. Доспехи рассчитаны на новобранца, только сыну Грозы велики даже такие. Приходится везде затягивать по максимуму, но броня все равно болтается, натирая еще не успевшую загрубеть кожу. Наплечники и спинные пластины безжалостно тревожат иссеченную плоть, прилипая к влажным рубцам…       …Они снова в том зале. Отец небрежно сует в неловкие руки отпрыска тренировочное копье, и пальцы малька робко сжимают отполированное древко. Это еще даже не оружие — просто острая палка, но Сумраку и такая несерьезная игрушка внушает неодолимый трепет. Он не знает, как обращаться с такими вещами.       Отец смотрит строго и велит показать, на что Сумрак способен. Но показывать нечего. Юный самец несколько секунд выдерживает тяжелый взгляд Вожака, а затем понуро опускает голову. Ни в чьем взоре ему еще не доводилось видеть подобного разочарования…