Из жизни одиночки

С грязной ложкою в кармане, С лысым кактусом в руке Я иду на бой с бабайкой, Что живет на чердаке. Зарублю его я ложкой И заставлю кактус есть, Я ведь дурачок немножко, У меня и справка есть. (Неизвестный Автор)       Дичь прячется за углом… Вот сейчас он подкрадется неслышно и пронзит Жесткача насквозь, прикончив тварь одним мастерским ударом! Только нужно двигаться очень тихо… Еще тише.       Дыхание замирает, а сердце колотится в груди дико и неистово. Но внешне воин кажется абсолютно хладнокровным. Его рука, сжимающая древко верного копья, тверда, как никогда, и глаз точен. Самец подбирается совсем близко; готовясь к решающему броску, он чувствует, как в нетерпении поют под шкурой напрягшиеся мышцы — охотник сейчас весь обратился в туго сжатую смертоносную пружину, готовую в нужный момент распрямиться и разить наповал.       Ближе… Ближе… Пора!       С грозным рыком он кидается вперед, занеся над головой свое оружие, и захваченная врасплох Священная Дичь, резко метнувшись, сама напрыгивает на острие. Копье с мерзким хрустом проламывает черный панцирь и входит глубоко в ядовитое тело. Жесткач бьется и верещит. Уже на пороге собственной неминуемой гибели, он хлещет хвостом и раз за разом остервенело выбрасывает внутреннюю пасть, силясь достать до застывшей напротив ненавистной маски — такой же бесстрастной и гладкой, как его собственная литая голова. Но силы покидают чудовище, и вот его тело слабеет, падают как плети тонкие передние конечности, и оскаленная пасть медленно закрывается, продолжая истекать потоками тягучей слюны. Враг повержен. Достойное будет пополнение для трофейной стены…       Сумрак в накатившем порыве чувств отрывисто кивает, подобно пришедшим в возбуждение взрослым самцам — это выходит непроизвольно. Он очень горд собой.       Но страшно подумать, если эти его кривляния увидит кто-то из Старших. К счастью, Сумрак сейчас абсолютно один, и никто не может стать свидетелем его ребячества, его жалкой попытки представить себя на месте Великих охотников…       Он играл в эти игры дома, тоже — один, пока никто не видел. С той лишь разницей, что добыча была настоящая, а не воображаемая, хоть и смешная: пернатые твари, лесные бегунки и прочая лесная мелочь. Но юный самец всегда представлял, что охотится на что-то опасное. А еще он представлял, как он лихо преодолевает трудности, как совершает подвиги непрерывающейся чередой, и, возможно, даже ведет за собой целый клан храбрецов. Все, как в матушкиных сказках о древних воителях и могучих божествах.       Но то были фантазии… Правда, как теперь Сумрак отлично знает, не так изящна, а подвиги даются отнюдь нелегко. Да что там, простейшие упражнения даются ему еле-еле. И Охота — это не красивая легенда, а тяжелая и кровавая кабала, полная условностей и боли, неотвратимо ожидающая его в будущем. И вот так элегантно заколоть Жесткача, как он иногда позволяет себе представлять в своих глупых мальковых мечтах, просто невозможно. Жесткач обдаст фонтаном кислоты, сделает подсечку хвостом и обмажет с ног до головы слюнями — по крайней мере так, без особого восторга, вояки описывают реальные встречи со Священной Дичью. Или вдруг примутся рассказывать в подробностях, как обгадился придавленный на Охоте уман… Тьфу, одним словом. Сумраку, конечно, интересно бывает послушать разговоры Старших, но иной раз так противно становится, что он просто потихоньку уходит, дабы не знать конца некоторых историй. Матушка деяния славных воителей совсем иначе преподносила.       Помнится, когда подросток только начал познавать горькую истину, он сознательно отрекся от своих нелепых игр. На них не было времени, на них не было сил, и они, скорее всего, разозлили бы отца. Кроме того, они были ложью… Но… Сегодня Сумраку впервые за несколько месяцев жестокого плена вдруг захотелось немного отвлечься. Не мудрено: отец отсутствует третий день, а остальной клан и того больше.       Гроза торжественно отбыл на Малую Охоту позавчера, дабы отдать необходимую дань традициям. Сказал, что вернется через пятеро суток — проверить. Потом, возможно, будет отсутствовать еще, этого он уже не уточнил. Воины клана давно разлетелись кто куда, новобранцы прибудут только после Охоты, так что на «Сокрушителе» пусто. Совсем. Сумрак один на целом клановом корабле.       Вожак покинул судно в последнюю очередь, отправившись на территорию выбранных угодий в сопровождении двух Помощников, а ведомый автопилотом «Сокрушитель» встал на орбиту планеты, готовый покорно дожидаться своего хозяина. Гроза, очевидно, не боялся оставлять сына на корабле (и ведь не брать же несмышленыша с собой на Охоту!), он лишь тщательно проинструктировал Сумрака, велев ему самостоятельно продолжать тренировки, после чего с чистой совестью удалился.       И теперь Сумрак один…       Совершенно один.       ОДИН!!!       В первый день подросток еще робеет. Он встает рано утром, придерживаясь заданного графика, прилежно отрабатывает в зале основные стойки и удары, прибирает в отсеке, отдраивает до блеска свои потертые доспехи и читает двадцать пунктов Кодекса. Все это время ему кажется, что отец наблюдает за ним откуда-то из-за угла, готовый уличить в нарушении распорядка и непослушании, так что день проходит строго по расписанию. И только вечером, после третьей тренировки и гигиенических процедур в душевой, впервые предоставленной в полное его распоряжение, Сумрак, наконец, осознает, как же странно он теперь себя чувствует.       На другой день сын Вожака рискует позволить себе чуть подольше выспаться, правда получается не очень, так как скоро он привычно вскакивает, трясясь от страха. Потом, вспомнив, что отца поблизости нет, и немного успокоившись, Сумрак почти час балдеет под душем. Далее, действуя все еще с большой опаской, он тренируется, но вполсилы. После тренировки ест, тем не менее, не решаясь занять в столовой место кого-то из воинов, а, по своему обыкновению, забившись в уголок. Затем отправляется отдыхать. Когда подходит время второй тренировки, подросток является в зал, обходит его по кругу и… выходит. Про третью тренировку он даже не вспоминает. Перед сном его вызывает отец, и Сумрак, не моргнув глазом, отчитывается о своей деятельности четко по инструкциям. Гроза удовлетворенно рычит и демонстрирует сыну страшенную тварь, добытую им буквально только что — размером она, наверное, с дом. На этом отец и сын достаточно тепло прощаются. Сумрак ложится спать. Пожалуй, его мучает совесть, но несильно.       День третий. Сын Вожака просыпается откровенно поздно. Моется, вместо тренировки ограничивается легкой разминкой, а после, поразмыслив над тем, чем же стоит заняться дальше, решается, наконец, обследовать корабль. Вернее, два доступных ему средних уровня — верхний, командирский, закрыт, равно как и нижний, где временами отбывают наказание проштрафившиеся охотники. По второму и третьему уровням Сумраку дозволено перемещаться, но он обычно не пользуется этой возможностью, стараясь как можно меньше попадаться на пути взрослых самцов. Однако сейчас их нет, поэтому можно.       Он вдруг ловит себя на том, что очень давно не испытывал такого чувства, как любопытство. Слишком часто здесь влезание в чужие дела оборачивается худом… Часто, но не в этот раз. И Сумрак решает посмотреть все, чего еще не видел на «Сокрушителе». Он идет и заглядывает в отсек отдыха, куда прежде не совался в присутствии воинов. Впрочем, там он надолго не задерживается — воздух и все поверхности настолько густо пропитаны запахом доминантов, что находиться на этой «чужой» территории крайне неуютно. Даже великий соблазн искупаться в теплом бассейне не способен пересилить этот страх, смешанный с осознанием собственной ущербности и общей неприязнью. Сын Вожака некоторое время топчется у входа, оглядывая отсек, принюхиваясь и нервно подергивая жвалами, да так и уходит ни с чем.       Он долго бродит по коридорам, заглядывая во все незапертые помещения, кроме, конечно, личных отсеков. Он сует свои жвала в мастерскую, но быстро ретируется, случайно смахнув со стола банку с каким-то растворителем; наведывается в главный арсенал, долго дивясь разнообразию вооружения и с легким омерзением рассматривая причудливые боевые скафандры — конечно же, Сумрак только смотрит, ничего не трогая, мало ли…       Нагулявшись, подросток окончательно расслабляется и, вспомнив былое, смелеет до такой степени, что затевает притворную «охоту» на вымышленных Жесткачей. Вот, первого уже заколол с триумфом, и не намерен дальше отступать! Пользуясь редким моментом вседозволенности, он, пожалуй, побегает по пустынным ярусам еще немного, а, когда устанет, то искупается хорошенько и ляжет спать. И еще пред сном расскажет себе сказку… Ай, гулять, так гулять! — вслух расскажет!