128

У каждого человека есть свое счастливое число. Хоукинс считал, что его — 9. Как у Фродо с его пальцами, как план собора Василия Блаженного, если еще и центр посчитать. Как сложенные цифры даты рождения. И каждое утро чертил девятку на правой руке, руководствуясь линиями кожи. Красил воду темной акварелью, потом мягкой пушистой кисточкой набирал этой воды и водил по нежной коже довольно широкого запястья, чтобы темнота осталась на природных линиях. А дальше промокал салфеткой лишнюю влагу и брал в руки гелиевую черную ручку. Планировал сделать тату, выбирал место где-то на руке. Выбрал. Нарисовал эскиз на миллиметровке сначала твердым карандашом, потом специально не подтачиваемым мягким карандашом, затем обвел разными черными рапидографами. Красивая девятка вышла. Вот только не срослось.

***

В день, на который был назначен сеанс у тату-мастера, слегка удивившегося странному заказу, но виду не подавшего, Хоукинс заболел. Причем так сильно и внезапно, что поначалу даже не обратил на эту внезапность внимания. Отзвонился начальству (бедняга еле встал, чтобы найти телефон), позвонил в поликлинику, а там ему сообщают, что врача на дом вызвать можно, но сложно — в поликлинике аврал, прививки, а большинство врачей по отпускам разбежалось, зная, что будет происходить. Пришлось выслушать уставший голос и сказать, что придет Базиль как-нибудь после, прикинув, когда кончится сезон прививок. Голос искренне поблагодарил. Тату-мастер позвонил сам, разбудив Хоукинса. Было легче, но горло мерзостно жгло изнутри, и голос был хриплым и срывающимся. Мастер хмыкнул и сказал, что может перенести на «как-нибудь потом, все равно заказов нет». Теперь уже Базиль рассыпался в одном хмуром «спасибо» и прощании, поскольку на большее уже не был способен. На следующий день лучше не стало. Можно было встать и сделать что-то поесть, но не хотелось. Проснувшись в три пополудни, Базиль обнаружил три пропущенных от Киллера и семнадцать — от Кида, который позвонил буквально минутой позже, как Хоукинс взял дребезжащий источник головной боли. Из разговора Хоукинс вынес, что Киллер звонил ему утром в десять, в районе полудня и буквально полчаса назад, а Кид названивал последние пятнадцать минут, заслышав из телефона, на экране которого было «Фокусник», длинные гудки. Также он оценил необычайную мягкость в голосе Юстасса — не то он уже выпил, не то тихо злится, что Базиль не отвечал, не то действительно сильно волновался. Хотелось надеяться, что третье. Киллер не сильно нервничал, зайдя после этого разговора к Хоукинсу с парой пакетов — аптека и еда. По крайней мере, на вид с ним все было в порядке. Ключи у него были, вернее, они были у Кида на всякий пожарный, поскольку он часто забывал какие-то вещи, если оставался с ночевкой. Но, зайдя с подносом с чаем, бутербродами и горсткой таблеток и флакончиков в комнату к больному, длинноволосый дрогнул. В комнате царил необычайный хаос в сравнении с обычным почти хирургическим порядком: сумка с вещами кинута на пол, наушники и несколько монет вылетели и откатились, одна из полок в забитом шифоньере все-таки не выдержала веса книг и обвалилась, а открывшаяся от скатившихся фолиантов дверца выпустила пару из них на пол к монетам. Сам Хоукинс на измятой двуспальной кровати метался в неспокойной дреме, время от времени ногой откидывая простынь, которой обычно укрывался. Окно и вовсе было закрыто наглухо. Зрелище жуткое, если знать, что обычно Базиль спит в идеально прибранной комнате в позе не то солдатика, не то умершего, а окно почти круглогодично открыто настежь, если осень или зима слишком холодные, или, если на улице ветрено — на форточку. Киллер подумал про себя, что он ничего этого не видел, но забудет вряд ли, и молча поставил поднос на прикроватный блок. Легкое касание лба заставило мужчину вздрогнуть еще сильнее — обычно слегка теплый, даже прохладный лоб пылал адским пламенем, а от обнаженных плеч веяло жаром даже на расстоянии. Бесцеремонная тряска за горящие руки отчасти помогла, но Хоукинс смог и в третий раз заставить Киллера подумать о том, не спит ли тот, и не его ли это кошмар, — очнулся блондин со стоном невыразимых страданий и сел в постели, после повернулся в сторону Киллера и, смотря куда-то мимо него, попросил дать ему влажную тряпку. Мужчина не стал интересоваться, зачем, поскольку жар был такой, что и лед в резиновой грелке не помог бы. Принес он полотенце с кухни, и уже хотел уложить Базиля на кровать, а грубую сложенную ткань ему на лоб, но Хоукинс слабым усилием отобрал (вернее сказать, шлепнул по тряпке и уронил на кровать, после подобрав) полотенце и стал оттирать им девятку с правой руки. На этот раз Киллер не стал даже удивляться. «Все-таки он действительно удивительный придурок… иногда». Через пару часов уже спокойной дремы Хоукинс настолько пришел в себя, что встал без помощи и даже не пошатнулся. Пробурчав себе что-то под нос, он слабо потряс руку Киллера, попутно говоря, что он обязательно отплатит тем же, но сегодня ему помощь больше не нужна. Киллер не сомневался ни в том, ни в другом.

***

Через пару дней Хоукинса снова можно было увидеть на улицах города здоровым и относительно счастливым, но уже без девятки на правой руке. Кажется, нужно искать себе другое, более лояльное к увековечиванию счастливое число.