Оголенные нервы

Когда они снова (и снова. в который, мать твою, раз) встречаются, Макс хочет обнять ее, прижать к себе и не отпускать. Разговаривают. Нарочито на «вы». Бравада, боем по нервам. Проще бы просто пройти мимо, коротко кивнув друг другу. Не поднимать глаз. Но они же гребаные мазохисты. Любят, когда больно. Где-то там, под ребрами. Боль помогает провести черту, загнать тупую эмоцию в рамки. Время слишком круто все меняет. Эта Вера совсем другая. В ней все переломано, шрамированно. Но человека в ней до сих пор больше, чем в остальных. Он водит пальцами по сросшимся осколкам костей, словно видит эти несуществующие рубцы, а она замирает. Реальность может подождать, когда он так близко, а его дыхание путается в ее волосах. На кончиках ее пальцев остро смешаны кровь и порох. Но видны только следы мела. Другая. Да просто не его. Но некоторые жесты родные, слишком знакомые, до тянущей боли на ладонях. Искры тают на губах. Горло сжимается пружиной, слишком туго, и закручивается все больше. Он спотыкается на выдохах – ребра трещат. Она не может вдохнуть – до сдавленных легких, до стали на кончике языка. Он делит каждый вдох на двоих. Связки рвутся с легким треском. Человеческая хрупкость – самое мерзкое, что может быть. Кирилл Евгеньевич. Его взгляд мажет по ее спине, оставляет следы. Забавный в своей наивности, он бегает за ней следом, готовый умирать и сгорать вместо нее. Нелепость. Макс не может не усмехнуться в ответ на это. Она ведь так совсем не умеет. Взгляд Морозова распарывает кожу на ее спине, ее острые лопатки проглядывают сквозь шрамы и порезы. Ей не надо вместо, ей надо вместе. Чтобы в объятиях сгореть раньше, чем их настигнет огонь, облизнет переплетенные пальцы. Она сворачивается в клубок. Зажимает уши. Крепко зажмуривает глаза. Тонет. Метры, литры – какая разница? Ледяная вода не затягивает – ласкает. Выплыви, милая, если захочешь. Она лишь крепче жмурится. Но парень каждый раз вытаскивает ее наверх, заставляет откашливать эту мутную воду и дышать пересохшим воздухом. Каждый раз поднимает с пола, усаживает куда-то, до синяков сжимая ее ладони. Расстегивает верхнюю пуговицу на ее блузке, проводит кончиками пальцев по выпирающим ключицам, вниз, вдоль линии, где у Лизы располагался шрам от операции, а у Веры – тысячи небольших шрамов, с каждой вылазки. Только где-то под кожей. И от каждого касания у Макса замирало собственное сердце, но только так они могли дожить день до конца. А по вечерам он чувствует, как на груди – зеркально, а может, под копирку, с каждым разом врезаясь все глубже, - проступают ее шрамы. Но он все равно каждое утро прижимает ее к себе, каждый день ласкает ее ключицы, чтобы каждый вечер снова и снова задыхаться от ее боли.