Король воров

Только пепел знает об огне Лучше нас... Кеменкири, Пепельный вальс

I

В Англии короля Ричарда Гаю Гисборну места не осталось. Многие помнили жестокого и беспощадного помощника шерифа Ноттингемского, и теперь уже Гай вынужден был таиться по лесам. Прошлая жизнь казалась далеким эхом, отблеском неверной памяти. Там остались улыбка Мэриан, чувство собственного достоинства, достаток. Кто узнал бы властного мрачного рыцаря в оборванном бродяге, прятавшем под грязной одеждой меч? Он шатался по окраинам деревень, скрывая лицо под капюшоном выцветшего драного плаща, охотился и воровал. Так прошло лето — первое лето, когда Гай действительно был свободен. Никто не требовал выбивать из крестьян золото, не втягивал в заговоры, не предавал... Ни Вейзи, ни лживой сестры, ни даже врагов. Робин Гуд погиб. Часть его шайки вернулась к мирной жизни, часть полегла вместе с ним за дело, о котором странствующие труверы пели в каждом трактире. Сам же он стал легендой. Его называли Принцем нищих, Королем воров. Гай слушал эти рассказы и понимал, что не знал Робина таким. Он знал скорого на выдумки и проказы мальчишку, потом — вернувшегося из Святой земли крестоносца, графа Хантингтона, а затем — разбойника, чьи принципы лишили его имущества и любимой женщины. Гай споткнулся. Имя, лицо, голос, волосы... Она являлась ему во снах. Женщина, поставившая его на колени, продолжала жить в его сердце, столь же неумолимая, красивая, ускользающая и прекрасная. «Мэриан... О, Мэриан!» Гай жил по привычке, не осознавая, зачем и для чего продолжает бродить по Шервудскому лесу — последний свидетель истории, о которой уже слагали баллады. Ричард Львиное Сердце покарал сторонников своего мятежного брата, хотя самому принцу Джону в конце концов даровал прощение. Казалось, вечность прошла с тех пор, как это случилось. Временами Гай чувствовал себя глубоким стариком, которому на плечи давит неимоверный груз прожитых лет... Или мертвые, которых пришлось хоронить. Люди Робина — не друзья, но и не враги более, вытащили Гая из замка, а лекарь подлатал. Тяжелая рана продержала его в постели больше месяца. Когда он сумел встать, все уже закончилось. Робин был мертв, а битва стала преданием. Шагая по извилистым тропам, Гай прислушивался, поневоле ожидая знакомого свиста. Но лес спал, будто, похоронив Робина, перестал интересоваться мирскими делами. Гаю по какой-то нелепой иронии предстояло доживать свои дни презренным безымянным отщепенцем. Он хранил свой меч, но не доставал из ножен понапрасну. Не только из осторожности — за его голову была назначена награда, — Гай хотел помнить принципы человека, который мерцал в его жизни роковой звездой. Робин постепенно отнимал у него все: положение в обществе, женщину, привычную жизнь. А после смерти отнял главное — себя. Гай сел на валун, переводя дыхание. От голода он уставал быстрее, чем прежде. Охота не ладилась — олени уходили все дальше вглубь леса. Осень золотила верхушки деревьев, и заходящее солнце заставляло переливаться эти отблески красного и желтого, словно хотело прогнать сумрачное настроение Гая. Но горечь одиночества разъедала душу хуже памятной кислоты. У него не осталось врагов, чтобы мстить им, друзей судьба не дала, а тех, кто случайно оказывался рядом, больше не было на свете. Одни лежали в горячих песках Палестины, другие — в прохладной английской земле. Мэриан жила в отблеске его меча. Каждый раз, когда Гай доставал его, рукоять жгла ладонь, а тяжесть клинка казалась непомерной. Мэриан лгала ему, пользуясь доверием, вертела, как игрушкой, его измученным, изголодавшимся по ласке сердцем... Она его не любила. Гай огляделся, стараясь запомнить дорогу, и снова пригнулся, изучая следы. Как Робин жил здесь постоянно? В сумраке лес был совсем другим. Он дышал, гудел, шептал листвой и будто бы говорил с путником. Вместе с вечерним холодом под кожу пробирался липкий страх перед неизвестностью. Гай не был суеверным, но все же нащупал рукоять под плащом. Робин где-то здесь, в Шервуде, спит вечным сном под прелью, мхом и опавшими листьями. Гай не стал спрашивать, где его похоронили — не хотел знать. Глупец! Неужели он не понимал, что у него не выйдет бесконечно ускользать от смерти? Гай не мог перестать злиться на него. Ведь после смерти Мэриан Робин — все, что от нее осталось. Мужчина, которого она любила. И дело, ради которого она умерла. Гай давно осознал, что отдал бы все на свете за такую любовь. За право быть тем, кого так любят. Воздух горчил полынью. Гай медленно двинулся дальше. Сердце сдавила тоска. Ночи в лесу давались ему тяжелее всего. Он помнил, сколько всего здесь случилось, и там, где другой прошел бы мимо, Гай застывал под цепкой властью памяти. На этой поляне он едва не поймал Робина, тут, около расщепленного молнией вяза, ему улыбнулась Мэриан, а вон там... Вдали мелькнуло белое пятно — олений хвост. Гай натянул лук и, крадучись, пошел за зверем. Стрельба ему никогда особо не давалась, но приходилось стараться, чтобы выжить. Локсли Ричард у него забрал. Король не знал всего, что случилось, но оправдания ненавистного селянам черного рыцаря смотрелись бы жалко, и Гай ушел, забрав только меч. Глупый поступок, о котором он жалел до сих пор. Если уж бежать, то с деньгами, как сказал бы Вейзи. Гай помнил обугленные развалины донжона и южной стены замка, но помнил и его умного, изощренного в коварстве хозяина. И у голоса его сомнений был голос Вейзи. Но был и другой голос. Насмешливый, уверенный, легкий, как шаг человека, который всегда ходил без доспеха, точно был неуязвимым. Считал ли он себя таковым? Или просто Господь хранил его, пока народу Англии нужны были его лук и меч? А еще этот человек умел улыбаться так, что у Гая замирало сердце. Тогда, в замке, он бы умер за Робина и его идеалы, в которые не верил — в общем-то, почти так и вышло. Славная была бы смерть. Похотью это не было, любовью тоже... наверное. На дружбу с Робином Гай не претендовал. Он просто хотел быть рядом. Чувствовать себя нужным, равным среди равных. Жизнь столько раз ставила его на колени — перед Вейзи, перед принцем Джоном... Он столько всего совершил, понукаемый обстоятельствами, ненавистью, местью. А Робин протянул ему руку. Граф, лишившийся всего, неуловимый разбойник, враг принца Джона и герой баллад менестрелей, встал рядом с Гаем в их последней схватке и не отступил. Тогда он впервые почувствовал поддержку, надежное плечо. Впервые кто-то прикрывал ему спину, кто-то, кто не предаст — вопреки здравому смыслу, власти, деньгам или титулам. Робин был выше этого. Выше и сильнее всего, что управляло жизнью Гая. И, лишившись этого краткого ощущения, Гай тосковал, как безумец, пристрастившийся к маковой настойке или сарацинскому кифу — до дрожи в пальцах, до неуместных слез, пролитых бессонными ночами. Он так много познал и так быстро потерял все. Эта потеря сделала его калекой, он больше не мог жить, как раньше. Робин забрал у него последнее. Олень спокойно пасся на поляне. Гай подкрался ближе. Жизнь катилась под откос разбитым колесом. Он собирался убить королевского оленя — за это полагалась виселица. Но рядом никого не было, только буки и дубы немыми часовыми стояли вокруг. Лес шелестел, встречая порывы ветра, где-то вдалеке громыхала гроза. Небо расколола молний, и Гай заторопился. Дождь смоет все следы. Как часто Робин приходил и уходил в такую грозу в Локсли или в Найтон! И наутро никто не мог разобрать следов. Олень поднял из травы рогатую голову, настороженно дернул ухом. Гай быстро спустил тетиву и попал... вторым. Другой охотник выстрелил первым и претендовал на добычу. Выходя на поляну, он заметно хромал, и Гай, сам голодный и измученный, отступил. За мгновение, на которое чужая стрела опередила его собственную, он прожил целую жизнь — успел поверить, что этот человек — Робин. Безысходность, с которой разбойник шел к смерти, отчаянная отвага, с которой он дрался за своих людей, за память Мэриан — все это вспомнилось и заставило Гая промедлить. Теперь он лишился добычи. Можно было драться за нее с хромым, можно было даже убить его. Прежнего Гая это нисколько не смутило бы. Олень стоил чужой смерти. Но теперь он просто прислонился к дереву. Ноги гудели от долгой погони, ныла от сырости старая рана, и холодели руки. Он замерзал под дождем, промокнув насквозь, он голодал третий день, его мутило до рези в желудке. Обнаружив еще одну стрелу в боку оленя, охотник поднялся и сказал громко: — Здесь хватит на двоих, идем вместе. Хриплый голос из-под промокшего полинялого капюшона показался Гаю знакомым. Отгоняя прочь своих ночных демонов, он кивнул и подошел, чтобы помочь. Охотник не только хромал, у него явно была когда-то сломана левая рука — он едва мог держать лук. И как только умудрился выстрелить? Гай волок тушу на плечах и думал, что привык в каждом бродяге видеть Робина, и эта грозовая осенняя ночь послана ему в наказание. В отблеске мерцающих молний чудилось, что он узнает черты лица, фигуру... Конечно, сутулый калека не мог быть статным и гибким разбойником, который ходил практически неслышно, но Гай все равно вглядывался, щурясь от хлещущего ветра с дождем. Невыносимая пытка — видеть в каждом встречном не тобой убитого врага, заглядывать в глаза, желая встретить взгляд не тобой спасенного друга. Стиснув зубы, Гай дошагал до небольшой пещеры, укрывшей их от ливня. Под каменными сводами было тепло — в глубине горел костер, видимо, давно разожженный. Гай свалил оленя у входа и едва заставил себя сделать шаг к огню, чтобы согреться. Больше всего на свете ему хотелось убежать. Кинуться прочь, в лес, подальше от человека, которого потрескавшиеся губы норовили позвать — Робин! У персонального ада, в котором существовал Гай, было обличье одного человека. Стыд мешал назвать его своим, но сердце всегда жило по иным законам. Вначале там царила Мэриан. Потом Робин. Нельзя ненавидеть так яростно — и не начать восхищаться. Нельзя мечтать о встрече с врагом сильнее, чем о свидании с возлюбленной. Гай все это знал. Не знал только, что бродяга обернется, скинув промокший капюшон, и окажется слепым... Слепым Робином Локсли.

***

Сердце пропустило удар, затем еще один. Гай медленно опустился на колени. Он бы полз к этому видению, пока мог, пока понимал, где он и что происходит. Прямо так — безвольно и умоляюще. Демоны все-таки победили, и он сошел с ума. Вот Робин. Его можно коснуться. Заставить себя поверить и стать свободным — от мира с его условностями, от колких взглядов, от кошмаров, от прошлого. Робин пришел за ним. В эту грозовую ночь он вернулся, чтобы забрать жизнь Гая. Наконец-то. Гай комкал тяжелый от влаги плащ, силился сказать хоть что-нибудь — и слова застревали в горле. Мгновения тянулись и тянулись, а потом на него обрушилось понимание. Перед ним стоял не морок, не оживший кошмар. Это на самом деле был Робин: исхудавший, хромой, с белесыми глазами, с непослушной, мелко подрагивавшей рукой... Гай смотрел на некогда сильного, ловкого разбойника, который сейчас с трудом свежевал оленя, и пытался заставить себя подняться на ноги. Робин выжил после ранения отравленным кинжалом Изабеллы. Чудо, обернувшееся проклятием. Видимо, его навыков хватило для одинокой жизни в лесу. Отпустив друзей к домашним очагам, а то и не сообщив о себе, Робин остался в Шервуде. Немым лесным духом, легендой. Он не умел сдаваться — не сдался и на этот раз, но чего ему стоила эта жизнь? Гай видел содранные костяшки пальцев, плотно сжатые губы — в войне со смертью Робин одержал невозможную победу и пожинал ее плоды, доживая свои дни в лесу. О чем он думал? Чего хотел? Гай жадно ловил каждое движение, словно так мог прочесть его мысли. Робин выронил нож, и Гай наконец вскочил, принялся помогать. Вдвоем дело пошло споро, и вскоре над костром жарилась нанизанная на прутья оленина. Робин, наполовину скрытый тенями, казался таким, каким Гай его помнил — молодым, ярким, как пламя, у которого они сидели. Когда-то они сражались, и Гай впервые кому-то проигрывал. Дух соперничества был второй натурой обоих, и честная борьба всегда их увлекала. Нечестной была только насмешливая улыбка везучего разбойника. Где она теперь? Как себя вести и что теперь делать, Гай решить не мог. Первый порыв — броситься к тому, кого считал погибшим, — прошел. Как и второй, бежать от него. Гай выбрал третий. Он остался. Осень вступала в свои права, скоро станет еще холоднее. Зимовать в лесу слепому калеке — вообще самоубийство. Пусть Робин и был непревзойденным стрелком, сейчас рука, похоже, позволяла ему сделать лишь один выстрел. Сегодня он с одной стрелы, пущенной на слух, уложил оленя, а сколько ему не везло и не повезет впредь? Дичи все меньше, и Гай нужен Робину. Изабелла — его сестра, в конце концов. Он должен попробовать искупить ее вину. Ужинали в молчании, под шум мерно падающих капель. Огонь согревал, мясо было вкусным и сочным. Гай слизывал с пальцев жир и неотрывно смотрел на Робина. Как он выбрался из могилы? Вряд ли его тело оставили на растерзание зверью. Видимо, закопали неглубоко, а остальное сделала неуемная воля к жизни. Они не разговаривали, обходясь без слов, будто старые знакомые. Впрочем, так оно и было. Какая ирония! Устраиваясь на ночлег, Гай завернулся в плащ и улегся так, чтобы перекрыть выход из пещеры. Он боялся потерять свой хрупкий мираж в дымке нового дня. «Только не в этот раз», — думал он, засыпая. Впервые за долгое время кошмары его не тревожили. Ему снились серые башни замка, солнечный день и счастливые глаза Мэриан.

II

— Проснись. Прикосновение к плечу выдернуло Гая из сна. Он вздрогнул и резко сел по привычке, как будто его поднял звук тревожного рога. Робин по-прежнему ходил тихо. «Подкрадывался», — поправил себя Гай, прогоняя остатки сна. Вчерашний вкусный ужин остался далеко в прошлом, новый день был холодным и безликим, как и все предыдущие. «Робин», — едва не сказал он, но не издал ни звука, услышав рядом хруст ломающегося кустарника и громкое фыркающее сопение. Дьявол задери, медведь! Гай подобрался, откатился вглубь пещеры и выхватил меч. Лязг металла привлек внимание Робина, но он промолчал. Убить медведя с одной стрелы не мог даже он. Видимо, решил, что если уж у чужака есть меч — быть посему, пусть этот молчаливый охотник и оказался не таким уж мирным. Так они и стояли, прижавшись к дальней стене. Медведя привлек запах убитого оленя. Он замер на пороге, поднялся на задние лапы, нюхая воздух. Звериное дыхание паром клубилось в морозном воздухе. Казалось, медведь думает, медлит, почти как человек, оценивает двух людей у стены и тушу перед ними, источающую соблазнительный запах. Олень лежал у костра: вчера они так устали, что не разделали его полностью, чтобы завялить мясо, и уснули после еды, согревшись и высушив одежду. Сегодня за вчерашнее потакание собственной слабости приходилось платить. Медведь мог лишить их еды и жизни. Робин считал пальцами стрелы в колчане. Гай, пригнувшись, медленно подошел к костру. Он не собирался умирать, но если медведь нападет, возможно, хотя бы Робин выберется. Ухватив оленя за ноги, Гай с усилием поднял тушу и швырнул в сторону медведя. Тот взревел, отскочил было, а затем бросился вперед. Но Гай стоял, не шелохнувшись, только поудобнее перехватил меч. Сзади чиркнуло огниво. Робин поднял факел и метнул его к выходу. Он ориентировался на звук и не промахнулся. Медведь, получив горящим факелом по морде, шарахнулся вбок. Его рычание стало тише и, в конце концов, он схватил тушу и поволок прочь. — Повезло нам, — пробормотал Робин и отер лицо. Гай привалился к стене, руки у него дрожали. Накатило сожаление — они остались без мяса. Робин тоже понимал это, но все же сказал: — Спасибо тебе. Не лучшее мое утро... Чертов медведь, я его почти не расслышал. Горечь в его голосе заставила Гая собраться. «Я найду нам еще еды». Вложив меч в ножны, он плотнее запахнул плащ. Снаружи было промозгло и сыро, ноги утопали в хлюпающей грязи, но на сердце становилось легко. Несмотря на холод и ощущение оторванности от мира, Гай шел быстро, пряча улыбку от случайных птиц, будто они могли украсть ее, эти назойливые наблюдатели чужих жизней. Он вышел, когда светало, а вернулся под вечер, когда закатное солнце изредка пробивало рыжими лучами низкие тучи. Два убитых кролика, полный капюшон желудей и два яблока — добыча за день. «Не так уж плохо, сэр Гай», — прозвучал в голове голос Мэриан. Или Робина? Пещера пустовала, видимо, Робин тоже отправился на охоту. Гай огляделся. Хворост и вода в деревянном ведре заканчивались. Гай взял ведро и отправился к виденному неподалеку ручью. Хотелось подогретого эля, сочного мяса, тепла чистой постели. Почесав щетину, Гай усмехнулся про себя: «Вина и ванну. А еще бы побриться и потрахаться». Как будто глумясь над его мыслями, в ветвях наверху презрительно ухнул филин. — Да-да, — пробормотал Гай, умываясь холодной водой. — У тебя есть право на свое мнение. — Ух-ху-у-у, — важно ответили ему в тишине осеннего леса. — Оно нынче есть у всех, это право. У вшивых, плешивых, голодранцев и висельников, присягнувших Ричарду, — Гай не знал, отчего говорит себе под нос, видимо, просто слишком давно ни с кем не говорил. Собственный сиплый голос казался чужим. — Только мне не повезло. — Ух-ху-у-у, — согласился филин. Чуть дальше в лесу захохотал второй филин — словно ответ Шервуда, посчитавшего их беседу забавной. Гай хмыкнул и пошел обратно. Оставив ведро в пещере, он натаскал лапника и хвороста, стараясь брать ветки посуше. Выбросил старое отсыревшее сено, служившее Робину лежанкой. Потом заново разжег костер, освежевал кроликов и обрадовался, отыскав в холщовом мешке немного соли. «Думаю, Гуд не будет против». Иногда Гай не мог называть его Робином даже мысленно, будто в этом имени звучало нечто очень личное. Но настроение неумолимо ползло вверх, и запах жареного мяса бодрил похлеще сладкого вина в прежние дни. Гай отложил половину для Робина и с удовольствием съел свою долю, закусив сморщенным кисло-сладким яблоком. Простое удовольствие от вкусной еды отогнало сомнения из-за неопределенности будущего. Кроме того, сытая тяжесть в животе мешала думать, так что Гай закутался в плащ и уснул около костра. Робин вернулся уже затемно и с пустыми руками. Гай открыл глаза, едва у входа раздались шаги. Посмотрел на бледного, уставшего Робина и осознал, что уходить не хочет. Он снял плащ, сухой и согретый его телом, накинул Робину на плечи, подбросил в костер дров. Хотелось сказать: «Я поймал кроликов», или вообще хоть что-то, чтобы Робин узнал его. Но едва Гай открыл рот, язык опять словно онемел. Ребяческое ожидание похвалы смутило его давно разочарованную в людях душу. Да, сегодня он был лучшим охотником. Соревнуясь со слепым калекой. Гай ловил себя на мысли, что видит Робина прежним, легендарным шервудским разбойником. Это тревожило. Поев, Робин тихо пробормотал «спасибо» и отдал плащ. — Оставайся, — сказал он чуть позже, когда устроился на лежанке из свежего лапника. Робин заснул, а Гай еще долго сидел у костра. Губы сами собой растягивались в улыбке и, неожиданно для самого себя, он перестал сдерживаться. Улыбка вышла неуверенной, точно мышцы лица отвыкли слушаться. Словно всю прошлую жизнь он носил на лице маску — жестокую, звериную. А когда ее содрали, остался без кожи. Новое лицо, что нарастало теперь, было болезненно чувствительным и, возможно, не таким красивым, как прежнее. Но зато оно было настоящим. Гай ворошил угли, подкидывал дрова в огонь и вслушивался в ровное дыхание за спиной. Для каких-то чувств и моментов, наверное, просто не придумали слов, вот и не получалось их произнести. Перебирая старые воспоминания, как драгоценные камни в шкатулке, Гай потянулся за мечом. На сей раз рукоять не обожгла, а приятно легла в ладонь, будто придавала сил. «Не-одиночество, Мэриан. Я бы назвал это так. А ты?» Мэриан смеялась в его воспоминаниях, красивая и независимая. Впрочем, кажется, она всегда смеялась над ним. «А я назвала бы это...» Гай уснул, прислонившись к стене, с мечом на коленях, готовый защищать Робина за них обоих. Во сне ему явились лето, синие цветы в сочной траве и голос матери. Он снова был дома.

***

Когда ударили морозы, Гаю пришлось охотиться за двоих. Выпавший в этом году обильный снег оказался для Робина непроходим — он подолгу плутал, спотыкался о сугробы и один раз не нашел дорогу в пещеру. Метель в тот день показалась Гаю самой страшной на его памяти. Сердце в предчувствии беды билось где-то у горла. До глубокой ночи он метался по лесу, холодея не столько от мороза, сколько от ужаса, выискивал знакомые следы. А когда нашел полузасыпанные отпечатки стоптанных сапог, бежал, молясь всем святым, чтобы не опоздать. Робина он нашел живым, только совсем без сил, замерзшего. Гай на себе дотащил его в пещеру, усадил у костра, завернув в два плаща, заварил в котелке горсть хвои и добавил дикого меда. Робина била крупная дрожь, зубы стучали о край кружки, и он никак не мог согреться. Тогда Гай уложил его, а сам лег рядом и крепко обнял, делясь теплом. Постепенно Робина перестало трясти, и он заснул, прижимаясь к Гаю спиной — измотанный и как никогда уязвимый. Больше Гаю не снилось лето. Ему снились зима и такое родное тепло рядом.

III

Какой-то мудрец сказал, что великие открытия совершаются по ошибке. Имени этого мудреца Гай не помнил, и уж точно его открытие нельзя было назвать великим. Зато ошибку — вполне. Дурацкую ошибку, которую он совершил, и которая оказалась фатальной. Гай смотрел в лицо новому шерифу Ноттингемскому и молчал. Когда то они были врагами — в той, другой жизни, в которой Вейзи приказал повесить его брата. Ныне же он щедро бросил под ноги нищему горсть фартингов и остановился, удивленный, что тот не поднял милостыню. Гай не мог предугадать, что так не вовремя заехавший в Локсли шериф узнает его. Как и того, что он по-глупому выдаст себя, не подобрав монеты. Живешь как оборванец — забудь об остатках гордости. И уже неважно, было все это простое совпадение или судьба вновь решила сыграть с ним злую шутку. Гай крепче сжал меч под плащом. Против шести человек охраны ему не выстоять, да и крестьяне начинали собираться возле них. Союзников у Гая в Локсли не было. Но они были у Робина! После той метели его свалила лихорадка — слишком сильно замерз. Гай не представлял, что делать. Бальзам, которым он растирал Робина, ивовый и хвойный отвары помогали слабо. Других способов лечения Гай не знал, и поэтому вышел к людям. К тем, кто его люто ненавидел. Он надеялся, что его не узнают. Надеялся раздобыть у лекаря или какой-нибудь знахарки нужные снадобья и вернуться к Робину. Но у Бога — или дьявола — оказались на него свои планы, и в Локсли заглянул шериф... — Повесить, — коротко велел он и направил коня к манору, где жил нынешний владелец Локсли. Гай проводил его тяжелым взглядом. Умолять он не умел. Унижаться и просить пощады — тоже. Но в Шервуде сгорал от жара Робин, и нужно было что-то придумать, спасти его. Хотя бы попытаться. — Робин жив. Ему нужна помощь, — бросил Гай в спину шерифу. Тот не обернулся и сделал вид, что не слышал его. Гая обступили стражники, забрали у него меч, кто-то из крестьян подал веревку. Его собирались вздернуть на ближайшем дереве, без суда, как последнего отщепенца! Вглядываясь в неприветливые, хмурые лица, Гай понял, что с ним спешат покончить побыстрее. Холод гнал людей к теплым очагам и постелям, к горячей еде и элю. От мыслей о еде в животе заныло. Он давно толком не ел, охотиться получалось урывками — Робин был совсем плох, и Гай не рисковал уходить надолго. Вспоминая, как тот поделился с ним пищей и кровом, Гай понимал, что предает его доверие, но выбора не оставалось. Да и из чего выбирать, когда собственная смерть щербато ухмыляется с толстой ветки, где покачивается петля? — Робин Гуд жив. Ему нужна ваша помощь! Его толкнули в спину, понукая залезть на бочку. В молчаливом ожидании толпы было нечто зловещее. Тихая, плохо подавляемая радость. Он многим здесь причинил боль. У многих что-то отнял. Но Гай все равно попробовал еще раз: — Ваш лорд в лесу, он болен. Там есть пещера у ручья. Пожалуйста... Слова застревали в горле, как слишком холодный глоток воздуха. Факелы в сгущающихся сумерках едва освещали задние ряды людей. Снег скрипел от мороза, серое небо гасло, утопая в багрянце заходящего солнца. Надежды не было. Гай замолчал, вглядываясь в далекий темный Шервуд. «Прости меня». Веревка, заскорузлая и жесткая от холода, неприятно колола шею. — Подождите! Крестьяне оглянулись и расступились, пропуская нынешнего хозяина Локсли. — Что он сказал? — Сэр Мач, он говорит, что Робин Гуд жив, — ответил стражник, уже готовый толкнуть бочку и привести приговор в исполнение. Глядя в глаза бывшего оруженосца Робина, Гай кивнул. — Наверняка это уловка, сэр. Мач, казалось, не слышал стражника и смотрел на Гая со смесью тоски, надежды, боли и нетерпения. — Где он? Где Робин? — В лесу, я покажу. — Удрать хочет! — зло выкрикнул кто-то. — Тогда сходи сам, — Гай мотнул головой. — Пещера у ручья, между вашим лагерем и Локсли, ты должен ее знать. Гай видел, что Мач ему не верит — и при этом страстно хочет поверить. Смерть Робина проделала громадную дыру и в его жизни, и залатать ее не смогли ни время, ни вдруг обретенное благосостояние. — Коня мне! Выезжаем! — Милорд, так ночь уже, лошади ноги переломают в лесу! Мач посмотрел на Гая еще раз. Тот постарался изобразить хладнокровную уверенность. — Выезжаем, я сказал! Возьмите факелы! Алан! Спешно натягивая подбитую овчиной безрукавку и придерживая штаны, из дома вышел еще один старый знакомый Гая, сонно поглядел на несостоявшегося висельника и удивленно моргнул. Глаза его расширились, и он улыбнулся. — Сэр Гай, вот так встреча! Мач уже сидел в седле, к нему присоединилась дюжина крестьян и стражники. — Алан! Присмотри за ним тут. — А что случилось? Куда ты? — Робин жив! Слышишь, он жив! Алан поежился и запахнул небрежно накинутый плащ. Удивленно посмотрел вслед, казалось, обезумевшему другу, и пожал плечами. Наверняка он любил Робина. Все любили Робина. И все верили, что он погиб, а Гай наверняка врет в надежде отсрочить казнь. Хорошо, что Ричард отдал Локсли именно Мачу — тот был готов ухватиться даже за тень надежды. — Снимайте его, подождем. Крестьяне оживленно перешептывались и не расходились. Кто-то развел костер, чтобы греться. Они хотели узнать правду. Гай всматривался в уставшие лица. Оказывается, они до сих пор не забыли своего беспутного хозяина. Вряд ли кто-то из свиты Вейзи так же ждал его и помнил о нем. Гаю скрутили руки за спиной, связали ноги и бросили в ближайший сарай. В темноте он наблюдал сквозь щели, как люди ходят туда-сюда перед костром. Локсли замер в ожидании чуда. И Гай тоже: хоть бы Робин был еще жив. Упрямый, несносный Гуд, не захотевший возвращаться калекой. Перед самым рассветом Гай задремал. Все тело затекло, но усталость сказывалась. Он не слышал, как вернулся отряд. Вернулся нерадостно: Робина нашли, но едва живого, без сознания. Гай слышал, как Мач приказывает привезти из Ноттингема Матильду, видел, как Робина уносят в дом. Снова нужно было ждать.

***

— Раз уж ты лорд, так занимайся делами Локсли. — О чем ты? Мач явно пытался сосредоточиться, но у него не получалось. Судя по всему, Гай пугал его даже сейчас, связанный и безоружный. Приходилось прилагать усилия, чтобы не кривиться презрительно во время разговора: в богатых одеждах, сидя в резном кресле в охотничьей зале Локсли, Мач все равно выглядел крестьянином. Вот уж воистину, во что козла ни ряди, конем ему не быть. Это Робин и в обносках, покалеченный, отощавший, оставался лордом. — Когда Робин очнется, он первым делом спросит о людях, которых доверил тебе. — Да много ты знаешь о жизни в Локсли! — Достаточно. Я управлял и поместьем, и замком дольше, чем ты сидел тут, оплакивая призрак. Гай говорил язвительно, почти как прежде. Он старался не думать, какой бессмысленной виделась ему жизнь без Робина, и как совсем недавно точно так же убеждал себя, что тот поправится. Алан косился на него и помалкивал. Бывший жулик считал, что хорошо изучил Гая, пока служил ему. Кое-что, конечно, Алан представлял. Но Гай знал, что и без оружия сильнее их обоих. Не зря его когда-то называли ноттингемским волком. Не зря он был правой рукой одного из хитрейших интриганов Англии. Его судьбу еще не решили. Замерзшая веревка качалась на виду, никем не убранная. Значит, нужно убедить их действовать так, как ему выгодно. Доказать свою полезность... И остаться рядом с Робином. — Зима предстоит тяжелая. У вас не хватает сена и овса, значит, падет много скота. Хлеба в этом году мало, ведь зерно вывезли на нужды принца Джона. В Дербишире и Линкольншире уже голод, скоро и здесь начнется. С дальних владений Хантингтонов тоже нечего взять, сами бы выжили. Король снова собирается воевать, налоги растут. — Это все после того, как Вейзи и принц обокрали людей! — запальчиво поправил Мач. Гай не спорил. Какой смысл доказывать свою правоту тому, кто не готов услышать? Он устало повел плечами и тряхнул головой, откидывая с глаз отросшие, спутанные волосы. — В любом случае, пока не замерз Трент, нужно привести зерно, провиант и фураж. Не сиди здесь, лорд Мач, — Гай с легкой издевкой подчеркнул это обращение, — и не причитай, как дурная баба, над Робином. Он выздоровеет. Выздоровеет и увидит, что Локсли вымер. Мач ударил бы Гая, не перехвати его руку Алан. Он посмотрел в несчастные глаза новоиспеченного лорда и прошептал: — Он прав. Мач наверняка тоже это понимал, но в его взгляде Гай в первую очередь читал жгучую обиду и растерянность. Он служил Робину, в бою закрыл бы его собой — и закрывал. Но оставил его одного задыхаться от яда, не сидел подле, пока тот бился в судорогах. И потому не знал, что Робин выиграл и этот бой. Глядя, как Мач морщит лоб и шумно дышит, Гай спрятал усмешку в уголках потрескавшихся губ. Наверняка гадает, бедняга, как же вышло, что Робин доверился врагу, пусть и бывшему, а не самому близкому другу. — Что ты предлагаешь? — хмуро спросил Мач, нарушив затянувшееся молчание. — Отправь гонцов к бейлифам в ближайшие владения Робина, в Вудборо и Калвертон. Пусть пришлют столько денег, сколько получится выделить, и пятерых молодых мужчин из каждой деревни. Спуститесь на лодках по Тренту, не заходя в Деруэнт. Если река замерзнет, лодки можно будет поставить на полозья. Купи все, что сможешь, на все золото, что у тебя будет, а потом распредели между деревнями, с учетом того, где сколько жителей. Иначе многие не протянут эту зиму. — И с чего ты мне помогаешь? Хочешь, чтобы я уехал надолго и бросил тут Робина? Чтобы я бросил Робина?! — Мач сорвался на крик, неосознанно делая ударение на слове «бросил», и Гай видел, как ему больно. И куда бить. «Снова» — повисло в воздухе. Никто из них не простил себе тот страшный день, когда они не смогли защитить Робина. Гай тоже помнил охватившую его безысходность. Он поморщился. — Я присмотрю за ним. Но старательно смягчаемый голос, прозвучавший как шелест сухой травы в натопленной комнате, заставил Мача вздрогнуть. — Нет! Я не оставлю его с тобой. Никогда. — Я смотрел за ним в лесу. Ты забыл? Он выжил благодаря мне. — Нет. В этом есть какой-то подвох, я знаю, я чувствую! Мач ходил кругами, заложив руки за спину, едва не бегал, но Гай молчал. Выжидал. — Или поеду я. Знаю, где и у кого покупать по хорошей цене, — Гай говорил ровным тоном, и взгляд старался сделать таким же безучастным. — Вейзи терпеть не мог решать хозяйственные вопросы, так что дела в замке вел я. — Уедешь с нашими деньгами, только мы тебя и видели, — подытожил Мач. — Нет. — Поеду я, — встрял в разговор Алан. — Я сторгуюсь не хуже сэра Га... Гисборна. Гай снова спрятал улыбку. Он разделил их. Все их решения были ему выгодны. В любом случае, умирать на виселице он не собирался ни сегодня, ни завтра. И пусть Гая по-прежнему держали взаперти, он делал вид, что его это вполне устраивает. Продуваемый насквозь сарай со старым хромым мерином, возле которого он грелся, казался ему вполне подходящим местом. По крайней мере, недалеко от Робина — в щель был виден манор и окна хозяйской спальни. Гай не доверял никому, и тем более крестьянам. Он должен был сам убедиться, что с Робином все хорошо. А для этого приходилось ждать. Ему приносили какую-то еду, объедки с господского стола, не иначе. Однако Гаю было все равно — не морят голодом, и ладно. Все, что не касалось Робина, лежало где-то между необходимостью выжить и стылым безразличием. За эту осень в Шервуде тот стал ему роднее кого бы то ни было. Стал тем, с кем Гай в полном молчании разделял свои сомнения и боль. Они так ни разу и не поговорили, даже когда Гай обмывал исхудавшего Робина холодной водой, чтобы сбить лихорадку, а затем растирал бальзамом. Он помнил все изгибы жилистого тела, помнил и то, что предпочел бы забыть: как желание пробиралось под кожу, оставалось там ночными видениями, когда Робин бесстыдно улыбался ему сквозь жар, шутил, кашляя в бреду и не ощущая, что иногда руки Гая задерживаются на его теле дольше необходимого. Их мир на двоих остался в лесу, но Гай не мог с ним проститься. Дождавшись отъезда Алана, он сделал еще один шаг. — До возвращения Алана почини мост. Он понадобится весной, когда начнется разлив. Мач задумчиво покусал губу, оставил еду на земле и ушел. Он не привык быть лордом, да и чинить мост зимой наверняка казалось ему безумием. Два плотника в Локсли наводить мосты не умели, и в соседних деревнях тоже — для таких дел обычно приглашали мастеров из Йорка. А разбойников жизнь в лесу научила многому, но не этому. Гай ужинал и улыбался. Когда мимо пробежала мышь, он подкинул ей кусок хлеба. Никто в деревне не знал, как починить мост, сожженный солдатами принца, чтобы задержать армию Ричарда. Гай мосты тоже не строил, но следил за ремонтом подъемного моста в замке и представлял, что нужно делать. Эти бестолковые крестьяне придут к нему. И он знает, что попросит взамен. Да, Вейзи, сам того не желая, многому его научил. И этот опыт пригодится Гаю теперь — для Робина.

IV

Не прошло и двух недель, как Гай уже распоряжался ремонтом моста. Крестьяне рубили деревья, обтесывали бревна, а ветки бросали в костры, что жгли у реки, чтобы согреться. В простой одежде и овчинной безрукавке, впервые за долгое время помывшийся в горячей воде, Гай чувствовал, что вместе с желанием жить в нем проснулось нечто прежнее. Когда-то он недолюбливал науки, но теперь ему пригодилось умение рассчитать нагрузку на страховочные веревки и сам мост. Крестьяне смолили доски, крутили канаты и не спорили с ним, подчиняясь приказам. Гай привык и умел командовать, так что довольно быстро организовал работу. Дольше всего пришлось убеждать Мача дать ему свободу перемещения на время строительства. — И куда я, по-твоему, сбегу? — насмешливо поинтересовался Гай в ответ на очередное «сбежать хочешь?» — У меня ничего нет. Эти разговоры тянулись несколько дней и, в конце концов, Мач развязал его, сказав, что это временно, по необходимости. Или дело было еще в том, что Гай, смутившись, спросил о Робине? Возможно, простодушный и доверчивый Мач неплохо разбирался в людях и действительно поверил, что Гай изменился? Как дерево, сломанное грозой, у которого по весне зеленеет молодая поросль. Мач все равно торчал неподалеку, смотрел подозрительно, но Гай не обращал на него внимания. Он следовал своим целям и казался безразличным ко всему, что его окружало. Тяжелая работа разгоняла кровь, и мороз не так жег руки. Гай, сощурившись, посмотрел на солнце. Был ясный день, лес под белым снегом выглядел тихим и мирным, будто отдыхал после тяжелой осени. Когда забивали сваи, кто-то должен был удерживать их основание. Гай посмотрел на крестьян, явно не желавших лезть в реку, сплюнул и велел принести подбитое мехом сюрко — так хоть не сразу промерзнет до костей. Ледяная вода обожгла, как раскаленное железо, выбила дыхание из груди. Позади Гая встал кряжистый кузнец. Проведенное в реке время показалось бесконечно долгим. Наверху шутили, свистели и смеялись. Гай не видел, что там происходит. Зубы начали выбивать дробь — нужно был срочно в тепло и переодеться. Крестьяне протянули им с кузнецом руки, помогли вылезти на берег. Гай выпрямился, кивнул... и замер. В двух шагах от него стоял Робин.

***

Робин опирался на палку, вырезанную для него Дэном Скарлетом, и смотрел, как Гаю помогают выбраться из реки. От его мокрой одежды валил пар, лицо раскраснелось, бледные губы были плотно сжаты. Он осунулся, длинный породистый нос заострился, а волосы заметно отросли, и он собирал их в хвост кожаным шнуром. Мач рассказал Робину, как его нашли. Молчаливый охотник, который укрывал его своим плащом, делил с ним еду и стылыми осенними ночами ложился рядом, чтобы согреть — это был Гай. От последнего почему-то перехватывало дыхание, словно это он только что держал бревна в воде. Болезнь всколыхнула какие-то скрытые силы, отвары Матильды или травы, которыми поил его в лесу Гай — неизвестно, но последствия яда исчезали, и почти вернулось прежнее острое зрение. Впрочем, Робин решил пока этим не делиться. Не нашел в себе сил рассказать Гаю, что знает. И видит... в ошеломленном пронзительном взгляде синих глаз — тоску и внезапную отчаянную радость. Робин крепче сжал палку в руке. — Ты зачем встал, Робин? Холодно же! Подбежал Мач, отругал мальчишку, который привел хозяина к реке, и повел Робина обратно. Он бранился, ворчал и поддерживал его под локоть всю дорогу до поместья. Успокоился, только уложив в теплую постель. Робин улыбался и слабо кивал. От внезапного осознания у него подгибались ноги. Он понял, отчего Гай смотрел им вслед тяжелым, будто могильная плита, взглядом.

***

Робин пришел к нему ночью в сарай. Все еще больной и безоружный. Последнее бросилось Гаю в глаза, возможно, оттого, что он сам полжизни спал с клинком под рукой. Его меч забрали, и ночи от этого не стали спокойнее. — Ты что здесь делаешь? Гай старался говорить и выглядеть безразлично, но, отодвинувшись в тень, пристально разглядывал Робина. Он сам себе не хотел признаваться, что боится — боится увидеть в его глазах сомнения и ненависть. У Робина давно не осталось причин опасаться Гая, ведь они несколько месяцев делили кров, пищу и постель. Последнее — конечно, фигурально, но Робин должен помнить, как часто подставлял ему спину, и понимать, что если бы Гай хотел убить его, давно убил бы. Старый враг, давний знакомый и почти друг смотрел на него в молчании. Затем сел рядом, зевнул и подал Гаю флягу с пряным вином. Специи согревали кровь, и даже промозглый сарай казался чуточку теплее. Старый конь дремал в стойле, укрытый попоной. Деревня давно спала. Одинокий фонарь бросал причудливые тени на потолочные балки. Гай только теперь осознал, что отвык от мирной тишины вокруг себя. Лес был другим. Он говорил на языке птиц, сверчков, волков и медведей. Но здесь, среди людей, Гаю впервые было спокойно. — Пойдем в дом. Это не был вопрос, и ответа Робин, похоже, не ждал. Он зябко поежился под шерстяным плащом, накинутым прямо на рубаху, и вышел, не оборачиваясь. Помедлив, Гай направился следом.

***

Локсли вернулся к прежнему хозяину — у Мача и мысли не возникло, что можно поступить иначе. Дарственная с королевской печатью отправилась в камин той же ночью, когда он привез Робина. Но и в Бончёрч, принадлежащий ему по праву, Мач не поехал. Это было отложено на потом, а пока он изо дня в день пытался сделать все, как «в старые добрые времена». Норовил чуть ли не силой впихнуть Робину заботу о слугах, крестьянах, делах графства. Любой ценой удержать его в Локсли — удержать рядом с собой. Робин изредка кивал и вставлял несколько слов, но чаще молчал, и, казалось, не слышал его. Он не улыбался, плохо ел. Не реагировал даже на обращение «хозяин», а ведь прежде сердился за это. Матильда говорила, что Робин просто еще не оправился до конца от тяжелой болезни, и нужно подождать. Хромал он меньше, зрение подводило все реже, постепенно вернется и все остальное. Но Мача происходящее пугало. Пугал устремленный в огонь отсутствующий взгляд, сухие короткие ответы. Вдруг он вновь исчезнет призраком в Шервуде? Несомненно, часть него умерла вместе с Мэриан. Закончив войну за Ноттингем, Робин похоронил и то, что осталось. В его движениях и глазах сквозила нечеловеческая усталость. Робин устал воевать, устал просыпаться по тревоге и жить, блуждая по лесу. Но при этом он слишком отвык от дома, и здесь его ничто не держало. Старые друзья, дела поместья — всего этого оказалось недостаточно. Он помнил их, узнавал и кивал на приветствия, но при этом выглядел опустошенным. Поднявшись вечером к Робину в спальню, Мач обнаружил, что постель уже остыла. Он хотел кинуться на поиски, когда увидел в окно, как тот выходит из сарая, где держали Гисборна. А через несколько мгновений появился и он сам. Это означало, что Гисборн больше не пленник. Никто не посмеет оспорить решение Робина — даже шериф. Мач стоял у окна и следил, как Робин, сутулясь и прихрамывая, идет к манору. Видеть друга таким было больно и страшно. Робин походил на пустой колодец, который вычерпали до дна. И единственный, кто что-то будил в нем, шел сейчас следом. Высокий, мрачный, с недельной щетиной и в потрепанной крестьянской одежде. Гай Гисборн.

V

Робин, глухо кашляя, поднялся на второй этаж. Прошел он только до сарая и обратно, но взмок и устал так, будто несколько миль убегал от облавы в Шервуде. Надо было вытащить Гая из заточения, тем более тот помогал селянам. Чувство справедливости, которое не вытравили из него ни яд, ни боль, заставило подняться и пойти на мороз. Но на этом силы и закончились, голова была тяжелая, словно после хорошей гулянки. Робин успел только скинуть плащ, как перед глазами потемнело, и пол стремительно ушел из-под ног. Очнулся он в надежных руках, прикосновение которых помнил не столько разумом, сколько телом. Гай подхватил его, не дав упасть, и сейчас вглядывался в лицо тревожным и каким-то беззащитным взглядом. — Робин, что с тобой? — Многовато вина на ночь, отвык, — он попытался отшутиться. От слабости его шатало, но обычно Робин старался этого не показывать никому, а в особенности Мачу — тот немедленно начинал суетиться и кудахтать, точно заправская наседка. Гай же, в отличие от старого друга, не стал с ним спорить или осуждать, лишь кивнул и потянул к кровати. Уложив его, растопил очаг, а затем ушел вниз на кухню. Он хозяйничал, как у себя дома. Впрочем, Локсли когда-то был и его собственностью, наверняка Гай помнил, что тут где. Вернулся он с блюдом, полным нарезанного мяса и сыра, накрытым двумя лепешками. Молча поставив блюдо на табурет рядом с кроватью, Гай придвинул ближе кресло, взял себе лепешку с куском оленины, сел и начал делиться новостями — так же, как некогда с Вейзи. Он предполагал, сколько зерна привезет Алан, и что делать, если его не хватит; говорил о ремонте моста, о том, что нужно бы заделать щели в стенах сараев, чтобы не померзла скотина; пересказывал деревенские и городские сплетни. Личное они не обсуждали, однако чувство общности, с которым Гай задремал немногим позже Робина, грело его лучше жаркого камина. В кресле было неудобно, но спал он крепко и без сновидений. Робин не спеша ел, внимательно слушал и сам не заметил, как втянулся в беседу, начал задавать вопросы. В отличие от Мача, Гай не требовал высказать мнение, как поступить в том или ином случае, но когда Робин отвечал, кивал, явно запоминая его слова. Негромкий низкий голос успокаивал, убаюкивал, и он сам не заметил, как провалился в сон. Зато утром сразу вспомнилось, как Гай в лесу разминал ему плечо и сведенные от яда мышцы на ноге, растирал спину от простуды. Лежа в мягкой постели, Робин все больше понимал, что тут, в Локсли, ему очень этого не хватает. — Рука, да? Хриплый спросонья голос Гая не вязался с мирным утром, и Робин открыл глаза. Бывший враг, похоже, знал о нем даже то, что он предпочитал скрывать. Оказалось, он прижимал к груди сведенную судорогой руку. — Ерунда, пройдет. Робин постарался, чтобы голос прозвучал беспечно. Он чувствовал себя... странно. Отчетливо вспомнилась ночная беседа. Гай ненавязчиво втягивал его в жизнь селения — не как слуга, а как равный равного. Впрочем, почему «втягивал»? Уже втянул: в голове крутились мысли о том, что надо сегодня же сказать Мачу, чтобы отрядил людей на починку сараев, что надо выделить больше зерна и провизии тем, у кого недавно родились дети... Но оказалось, Гая беспокоило совсем другое. — Когда ты начал видеть? — В Локсли, — не стал лукавить Робин. — Почему в лесу не сказал... что это ты? — К чему? Все в прошлом. Мы больше не были врагами. — Тебя всегда ведет только вражда? Робин сел и потянулся к кувшину с водой. — Да, — прозвучало резко, как удар хлыстом, но тут же Гай перехватил его руку: — Комната остыла за ночь, и вода ледяная. Подожди, я принесу снизу. Робин опустил голову, скрывая улыбку. Вся насмешка взгляда досталась вощеным доскам пола и медвежьей шкуре перед кроватью. «Скорее умрешь, чем признаешься, да... Гиз? Черт... Как же с тобой сложно!» Гай вернулся с кружкой горячего, приятно пахнущего мятой, медом и вишней отвара. Отдав кружку Робину, он принялся заново разжигать почти прогоревший камин. Дрова, специально сложенные на решетке для просушки, занялись быстро. — Я тебя разотру, — сказал Гай. Он все еще возился с камином, хотя в этом не был нужды: огонь уже весело потрескивал, быстро согревая комнату. Робин маленькими глотками пил ароматный сладкий отвар и наблюдал, как Гай поправляет поленья, и мелкие искры столбами взвиваются вверх. Плечи под темно-коричневой рубахой — не иначе, выбрал самую темную, какая только имелась — были напряжены. — Спасибо, — пробормотал Робин. Дважды за год побывав между жизнью и смертью, начинаешь на многое смотреть проще. Он стянул камизу и увидел, что Гай так сосредоточенно изучает флакон с настоянным на куче трав маслом, оставленный Матильдой, словно там написаны ответы на все известные вопросы. Робин улыбнулся своим мыслям и лег. Когда загрубевшие от крестьянской работы ладони коснулись спины, растирая по коже прохладное масло, он помимо воли вздрогнул, но Гай дело знал. Он растирал, разминал, и боль, скованность, усталость — все проходило. Его руки не были нежными, но и грубыми не были тоже. Гай ничего не говорил, и Робин был благодарен за молчание, которое ему самому придавало смелости. Кровь все быстрее бежала по венам, ноющая судорога отступила. Он потянулся и перекатился на спину. Ухмыльнулся, глядя на Гая снизу вверх: — А хромать я почти перестал. Видно, помогла твоя растирка. — Давай и ногу разомну, — глухо отозвался Гай, то ли соглашаясь, то ли предлагая. Робин потянул с себя штаны. Худой до истощения после болезни, жилистый, он лежал на меховом одеяле и смотрел в упор. И не отстранился, когда Гай, разминая мышцы, скользнул рукой вверх к бедру. Гай растерялся — он ждал, что Робин остановит его. Но тот едва заметно улыбался, и что-то темное пенилось на дне глаз, больше не белесых, а вернувших цвет весенней травы. — Жить хочется, — пробормотал Робин. Горечь в его голосе не вязалась с безмятежным выражением лица, и Гай осознал, как сам хочет жить, и как мимолетно все, что их жизнь составляет. Ненависть, потери, боль... отчаяние. У них на двоих — один громадный алтарь богу одиночества. И печаль по тем, кто на нем умер. Робин снова перевернулся на живот, позволяя Гаю разминать мышцы от стопы до бедра. Легкость в теле, приятная нега теплой комнаты — все это расслабляло, и он задремал. Почувствовав, что Робин обмяк, Гай долго сидел рядом и смотрел его на обнаженную спину. Он жаждал то, что ему не принадлежало, и поэтому чувствовал себя вором. Но искушение получить, пусть украдкой, хоть крошечный кусочек желаемого, оказалось сильнее доводов разума. Склонившись, Гай, быстро поцеловал острый выступ лопатки и накрыл Робина плащом, которым укрывался ночью в кресле. — Это твой дом. Тебе решать, кого пускать сюда. И... Один приятель в Святой земле чудом выжил после ранения и рассказал Робину, каково это — когда кинжал загоняют прямо под лопатку. Там, где Гай коснулся губами, кожа буквально вспыхнула, как лесной пожар, и огонь побежал по венам, будто по сухим осенним листьям. Робин слышал Гая и не слышал одновременно. Кровь стучала в висках в ритме сердца. Губы, которые зажгли ее, обветрились и потрескались. Робин помнил ненависть и гнев, запертые за ними, но мир вращался наверху и падал вниз, минуя рассудок, туда, где за частоколом сознательных «нет» звучало неистовое «хочу его». Робин жмурился, силясь прогнать наваждение. У него давно никого не было. Просто тело требовало удовлетворения, и все. Так отчего он с таким трудом выравнивает дыхание, притворяясь спящим? Сном или самообманом была вся его прежняя жизнь? Что случилось с тем Робином, который так любил Мэриан? «Он умер, — сам себе ответил Робин. — Умер и похоронен. Но я... Я еще жив. Не тот, не такой, но все-таки жив». Хотелось ощутить себя живым. Почувствовать отголосок прежнего сладкого удовольствия и жара настоящей, неподдельной страсти. Может, это морок или безумие... плевать. Он слишком устал жить ожиданием конца. Вчера, пока Гай говорил, Робин вспоминал его в лесу. Вспоминал не глазами — телом. Руки, сильные, надежные, которые тащили его через снег, укрывали по ночам, убивали за него и защищали, как могли. Молчаливое присутствие, неловкую заботу и — только теперь Робин осознал, — слепое, безграничное доверие. Гай приблудился в его пещеру, как брошенный стаей волк. И, как волк, он делал выбор единожды — и на всю жизнь. Опасно играть с таким огнем и с таким зверем. С хищником в обличье человека, который умел и любил обрывать чужие жизни. С беспощадным врагом, способным на подлость, предательство и удар в спину. С мужчиной, который, предлагая себя сейчас, был открыт для любого удара. Робин мог уничтожить его одним словом. — И если ты скажешь, я уеду, — закончил Гай. — Оставайся, — пробормотал Робин, не открывая глаз. — Прошу тебя. Пауза висела между ними, как прозрачная капля воды, стекающая по сосульке на весеннем солнце. Едва уловимая, хрупкая, холодная — и в то же время обогретая предвкушением лета. Она длилась мгновение, а затем сорвалась вниз, в омут невысказанных страхов, обещаний и надежд. В звонкую тишину первых опасливых и жадных поцелуев. Мач нес Робину завтрак, да так и сел на лестнице. Он думал возмущаться и боялся выронить из дрожащих рук поднос. Неплотно прикрытая дверь не оставляла сомнений: их Робин выбрал самого неподходящего человека на свете. Негодяя и убийцу. Мач скорее откусил бы себе язык, чем проболтался кому-нибудь, но потом... после... нужно поговорить с Робином. Наверняка все дело в яде и болезни, он просто запутался, и... — Если снова придется удариться в бега, назовем шайку «Вор и Бродяга», — раздался снизу негромкий голос, и из тени под лестницей вышел Алан. — Мы вернулись, и я хотел сразу зайти к Робину... но что-то передумал. Пойдем-ка лучше выпьем. Нам есть что праздновать. Я привез сыра, мяса в бочонках, зерна и много чего еще, теперь всем хватит на эту зиму. Потом скажем Робину. Дверь только закрой, а то если спальню выстудит, и он снова начнет кашлять, Матильда с нас шкуру спустит. Вздыхающий и расстроенный Мач осторожно затворил дверь и пошел за Аланом на кухню, где тот пустился в долгий рассказ о поездке и удачных сделках. Они пили подогретое сладкое вино их первого года в Локсли, и зима за окном больше не казалась суровой, будто надежды украшали деревья, как гирлянды, а снег был долгожданным чистым покрывалом, прикрывшим грязь и обиды прошлого... ...Или смятыми простынями любовников, между которыми не осталось недомолвок, сомнений и страхов, и которые знали друг друга от первой настоящей боли до последней.

***

Люди еще долго будут петь о легенде Шервуда и о «ноттингемском волке», передавая эту историю через века. Многие расскажут, что уж они-то на самом деле встречали Робина Локсли и даже сражались вместе с ним. И только высокий мрачный рыцарь с льдистыми синими глазами, стоя за плечом улыбчивого светловолосого разбойника в зеленой куртке, молча спрячет кривую усмешку. Ведь кто лучше пепла знает об огне?