Заноза

Это было обговорено ещё с самого начала: они оба согласились на эти странные отношения, сидя прямо за столом у Лазаренкова дома. Тот смотрел на парня напротив напряжённо, слегка сведя брови к переносице, поджимая губы, а Егор выглядел как никогда серьезно, с лёгким прищуром. На вопрос «ты согласен?» блогер кивает головой, осознанно делая выбор. Ему нужна забота и глаз да глаз, а рыжему, как бы тот не старался отрицать это, нравилось чувство власти, переполняющее его от одних лишь мыслей, что Будз будет послушен. Послушный Будз — нонсенс, безусловно, но от этого ещё интереснее. Чего ждал от этих отношений блогер? Вероятно, какого удовлетворения своей странной потребности и желанного внимания, коего всегда было очень мало. Егор любил быть в центре внимания, не особо задумываясь, откуда могло расти это желание. Играть на гитаре? Запросто, зовите! Сыграть в обзоре? Раз плюнуть, годы в актёрском колледже же не прошли даром! Завлечь аудиторию? О-о-о, кто как не он знал, как это делать. Возможно, Будз просто родился под овации своих будущих фанатов — на самом деле, это могло обьяснить этот дефицит внимания, тревожащий Даниила, признаться честно. Только вот он и подумать не мог, что даже его персоны не будет хватать на одного харизматичного актера, воющего на стримах под гитару. Егор стал его занозой в заднице, без преувеличений. Порой все его детские — обоснованные внезапно накатывающим состоянием, который мог усмирить разве что сам Лазаренков — выходки и шалости в виде глупых подколов, наигранных в основном на публику ситуаций, будь то гримаса на лице или игра слов с нелепыми танцами, рыжий терпел достаточно долго, пока терпение совсем не сходило на нет. Егор обнимал со спины, пока никто не видел, прямо на съемках треш-обзоров, клевал в щеку, убегая с Задвицким в магазин во время двадцатичасового стрима. А ещё совершенно не умел контролировать свою дозу алкоголя, порой перебирая настолько сильно, что Дане становилось неловко — он ведь за ним, черт возьми, не уследил, он и виноват. Приходилось, как обычно, тащить его к себе и укладывать спать, несмотря на уж больно очевидные заигрывающие взгляды снизу вверх и закушенную в ухмылке нижнюю губу. Когда провокации выходили из-под контроля, папочка наказывал — наказывал с отдушиной, чувствуя наконец, как ловил кайф, размашисто ударяя по заднице этого засранца, слыша желанные всхлипы и просьбы «ещё!», звучащие с каждым разом все тише, потихоньку переходящие в шёпот. Наверное, Лазаренков отпускал себя только в тот момент, рыча над совершенно потерянным от собственных чувств блогером, когда между ними стирались все границы и оба отдавали себя без остатка, чтобы проснуться утром и ни о чем не жалеть. Даниил поначалу чувствовал себя непонятно и отчасти не в своей тарелке: Егор был не навязчивым, но около того. Он кусал плечо сквозь два слоя одежды, хитро щурился, улыбаясь так широко, по-детски, привлекал внимание едва ли не каждую минуту. Порой это шло вразрез с мыслями о заботе об «малыше», что был меньше самого рыжего блогера раза в полтора, но позже они втянулись. Позже непривыкший к такому активному привлечению внимания Даня даже отметил, что это приятно: ловить на себе взгляд каждый раз, когда Егор оказывался неподалёку, ощущать ладонь на спине, а иногда даже и не ладонь, а прикосновение губ украдкой. Будз состоит из энергии, которую нужно выплеснуть так, чтобы его обязательно заметили. Можно было подумать, что это были несколько односторонние отношения, ведь в ответ парень не получал такой отдачи. Это ведь отношения, как ни крути, между ними не только секс и привлечение внимания маленькой егозы. Лазаренков проявлял заботу несколько по-другому, делал это молча, не говорил громких слов, предпочитая быть молчаливой глыбой — актёр как никто другой чувствовал это и наслаждался своей особенной данииловской любовью сполна. Критик любил глазами, хотя все эти взгляды навряд ли кто замечает за толстыми линзами очков: он провожает его, обводит фигуру парня взглядом, щурится в предвкушении, улыбается своими серо-зелёными омутами, жмурится, смеясь над шутками Будза. Никто бы, конечно, и не подумал об этом, но он-то сам прекрасно все знает: он — центр вселенной одного рыжего агрессивного мудаковидного киноблогера с два метра ростом. Даня — мудак, он старался скрыть это мягкой, безобидной внешностью, хотя на самом деле являлся бочкой с порохом. Стоило только поднять какую-то больную тему или сказать что-то не так, как рыжий мгновенно выходил из себя, теряя всю безобидность, напирая не столько выстроенным за годы медийности авторитетом, сколько силой. Наверное, именно это и привлекало в нем Егора, да — Лазаренков гораздо сильнее, чем мог показаться. Они определённо стоили друг друга: один сходил с ума, будучи не в центре внимания, а другой мог вспылить, если что-то шло не по его плану. Токсичные отношения, не правда ли? Егору нравилось, что он меньше — и дело не только в росте. Даниилу нравилось, что есть человек, понимающий его, в отличие от слабых девушек, сбегающих при первом срыве голоса. Его боятся — разве что терпят друзья, родные и ещё один вечно ухмыляющийся парень. Хотя нет, последний скорее принимает его любым, зная, что за кнутом всегда последует пряник. И как бы Будз не пытался себя выставить «папочкой» для аудитории, Даня знал, что парень видит его только в нем. Все эти снимания галстуков, обтягивающие рубашки с едва ли не рвущимися пуговицами в петлях, улыбка с прищуром и обливания во время стрима — всё казалось ему глупым, ведь актёр плавился, стоило лишь взглянуть на него по-особенному с лёгкой ухмылкой на губах, и зрачки расширялись мгновенно. Ведь критик смотрел на него так только во время порки. Егор знал, что папочка — это защита, чувствовал себя в безопасности — он, блядь, вообще-то и сам неплохо атлетически сложен, но, когда ты стоишь по правую руку от двухметрового парня, ты просто на подсознании ловишь себя на мысли о том, что тебя защитят. Даня никогда не ревнует, никогда не выходит за границы — Даня со вздохом читает пришедшую в час ночи смс «спокойной ночи» и ерошит волосы, ведь знает, что Будз завтра не проснётся вовремя и опоздает на репетицию. Даня читает нотацию парню о том, что питаться хер пойми чем и бухать так много очень вредно — особенно для голоса! — но сам же заказывает порцию крыльев в баре, потому что «ему можно, а тебе стоит следить за здоровьем, и так вон не высыпаешься!» Даня слишком привязался к своему мальчику, наверное, даже слишком сильно, а тот и не против. Актёр очень любил выводить из себя папочку, причём не только когда они вдвоём, но ещё и на людях. Знает, чертяга, что Лазаренков будет до конца стараться держать марку и не палиться, поэтому провоцирует до конца, довольно улыбаясь себе под нос, выдыхая дым кальяна в душный воздух бара. Они уже давно сидели здесь с Задвицким, обсуждая идею нового трэш-обзора. Егор-то давно знал и сценарий, и концепт, потому и слушать все в очередной раз было очень скучно. Залипать в телефон в компании друзей — худшее, что только могло быть, посему Будз решил воспользоваться маленьким расстоянием между ним и рыжим, сидящем на одной стороне, благо стол был довольно высоким. Во время экспрессивного рассказа любовника, он начал дергать ногой, толкая его бедро своим. Лазаренков заикнулся, тут же поймав ногу Будза за коленку, удерживая на месте. Тут-то пригодилась вторая, не держащая кальян, рука. Актёр ладонью скользнул с мягкой обивки дивана на внутреннюю часть бедра критика, водя вверх-вниз, чувствуя, как тот напрягся. Рассказ выходил нескладным, Кирилл часто переспрашивал, стараясь обсудить дыры в сценарии с другом, однако тот постоянно сбивался с мысли, мычал, подбирая слова, незаметно от оператора дырявя парня рядом взглядом из-под съехавших очков. Засранец опять провоцировал, довольно давя смешки. Апогей провокации настал ровно в тот момент, когда пальцы Егора перескочили на бляшку ремня Лазаренкова, обводя холодный металл большим пальцем. Даниил тут же схватил ладонь, отпуская коленку, которая в ту же секунду начала вновь толкаться в ногу критика. Недовольный взгляд серо-болотных глаз встретился с весельем в ореховых — он смеялся, вновь привлекал к себе внимание, благо Задвицкий сейчас был слишком занят тем, что поперхнулся дымом. Глаза в глаза — поджатые губы напротив ехидной ухмылки. Нет, он определённо заноза в его заднице. Кир, психанув, сказал, что идёт курить на улицу, будто бы ему кальяна мало. Оставшись вдвоём, критик едва ли не за шкварник повёл Будза в туалет, что-то бубня под нос о хорошей взбучке. А тому нравилось выводить папочку из себя, потому что именно в эти моменты он был по-настоящему искренним хотя бы в агрессии: в поджатых губах, скрипящих от недовольства зубах, взбухшей на лбу вене и в невероятной ауре, исходящей от него. Он, блядь, действительно выглядел угрожающе, вероятно, увидь его хулиганы в подворотне таким, разбежались бы кто куда. Стоило только двери захлопнуться, как Лазаренков прижал парня к хлипкой двери, нависая над ним, упираясь ладонью слева от блогера.  — Что это была за хуйня? — прошипел Даня, смотря пристально из-под линз. — Что, если нас заметили бы?  — Ну, не заметили же, — улыбнулись неуверенно в ответ рыжему.  — Это, блядь, общественное место, какого черта ты… прямо перед Кириллом!.. Казалось, он не мог подобрать слов, а Егор лишь отводил взгляд, чувствуя себя отчего-то совсем не виновато. Понятие «вина» с Будзом не совместимые, ровно как и послушание. Рыжий продолжал настаивать, парень же, кусая губы, старательно разглядывал плитку на полу, делая вид, что ему это невдомек.  — К тому же, разве ты забыл, — нотки рычания в голосе Лазаренкова почему-то исчезли, что напрягло Егора и заставило поднять глаза на любовника, — что папочку дразнить в общественных местах нельзя? Казалось, что-то дрогнуло внутри актера, растекаясь по венам, собираясь где-то на уровне паха.  — О, или ты хочешь, чтобы я наказал тебя прямо здесь? — довольно прозвучал тихо голос критика в нескольких сантиметрах от лица Будза. Кажется, его румянец полностью выдаёт его. — Я тебя бы отшлепал прямо тут, прижав к стене, до тех пор пока твоя задница, — Егор и не заметил, как ладони рыжего легли ему на ягодицы, сжимая их, отчего парень поддался вперёд, рвано выдыхая куда-то в грудь любовнику, — не стала бы ярко-красного цвета, а ты сам забыл бы все слова, кроме «папочка» и «пожалуйста». И актёр понял, что его начало заносить, судя по пробегающей по телу дрожи. Весь игривый настрой исчез к чертям, а злость в такие моменты только распаляла ещё сильнее. Не для этого ли он выводил его весь вечер? Не ради этих ли чернеющих в сумраке глаз привлекал внимание?  — Но раз тебе так нравится дразниться… Будз мгновенно менялся, становился послушным — и это чертовски заводило. Он всегда егозил, хитрил, заставляя критика понервничать, однако, когда доходило до интима, все это исчезало в одночасье, оставляя в расположение Даниила послушного распаленного мальчишку, смотрящего на него с таким желанием и покорностью, что срывало башню. Навряд ли Лазаренков вслух — или хотя бы себе — признаётся, но ему нравится подчинять, подавлять, владеть. Одно слово или усмешка — и взгляд любовника становился туманным, а рот наполнялся слюной. Таким послушным его мальчик нравился ему ещё больше.  — На колени. И Будз едва ли не рухнул, не отводя глаз от ухмылки на губах папочки, облизывая пересохшие губы.  — Раз тебе так нравится мой ремень, то снимай, — дрожащие ладони быстро, насколько позволяло распаленное состояние, вытащили из петель ремень. — Нравится? Актёр скользнул взглядом на аксессуар в руках, вновь поднимая глаза, кивая, глубоко дыша ртом. Даня усмехнулся.  — Держи его крепко, понял? Егор вновь растеряно, даже слегка замедленно кивнул, облизываясь, когда Лазаренков расстегивал джинсы прямо перед носом его послушного мальчика, а затем, зарывшись пятерней в уложенные волосы, ткнул его в пах, с наслаждением наблюдая, как тот, забывшись, терся щекой, обхватывая губами очертания возбужденного члена, глядя уж больно умоляюще.  — Зубами, мой хороший. Будз не сдержал стона, тяжело выдыхая, аккуратно снимая боксеры за резинку. Его губы, наверное, изначально созданы для минетов: пухлые, полные, порнографичные до искр перед глазами. Хотя Егор весь был как актёр из порно, ей-богу, кому как не Дане знать это! Он притянул блогера, задавая темп, а тот, как всегда, отдавался полностью, закрывая глаза, вбирая член до конца. Причмокивая, он обводил языком венки, ускоряя темп, глядя снизу вверх покорно, отчего Лазаренков ловил непередаваемый кайф. Пальцы на затылке сжались, ускоряя темп, заставляя пропускать головку глубоко в глотку. Парень застонал, вызывая вибрации в горле, из-за чего Даниил, не выдержав, быстро кончил — обстоятельства и похотливый взгляд любовника пьянил не хуже недопитого виски. Закашлявшись, Егор отстранился сам, проглатывая все, слизывая с уголков губ сперму папочки — он и сам уже был на грани, Лазаренков определённо не оставил бы его в таком состоянии. Актёр и не заметил, как кожанный ремень любовника впился в ладони, оставляя следы; теперь он почувствовал, как болели натертые твёрдой поверхностью места.  — Молодец, — хрипло произнёс Даня с улыбкой, поднимая его мальчика с коленей, задирая его белый свитер. Тот, надеясь на разрядку, закивал головой, показывая, что этого ему сейчас хотелось больше всего. Но Даниил не спешил расстегивать его джинсы.  — Тебе же нравится дразниться, хочется моего внимания? Так вот. Взяв из ослабевших рук ремень, не смотря в эти заискивающие глаза, начал заправлять свой ремень в петли джинс Будза, застегивая потуже. Тот недовольно заскулил, бегая взглядом то к звенящей бляшке ремня папочки, то к полному довольством любовнику.  — Носи мой ремень весь вечер и не забывай, — Лазаренков наклонился к покрасневшему Егору, тяжело выдохнувшему в губы любовнику, — порку никто не отменял. И Будз сидел послушно, изредка цедя алкоголь, стреляя взглядами во внезапно подобревшего Даниила. Но больше папочку в общественных местах не дразнил.