Recovery

Картман вытягивает морковный сок из трубочки и перехватывает бинокль поудобнее — он слишком округлый и неприятно гладкий, на нём остаются следы потных пальцев и жира. Опухшие веки больно соприкасаются с глазами, Картману неприятно моргать, ещё и люто клонит в сон, но он упрямо кусает свои сухие губы и смотрит, смотрит, пока мутная поволока не застилает зрачки. Тогда он медленно закрывает и открывает глаза несколько раз, пока в затылке не начинает расползаться боль паучьими сетями. Таблетка Прозака килограммовым грузом отказывается перевариваться, и на языке всё ещё характерная горечь, а в горле сухо до такой степени, что дерёт и щипет. Он бы позвал мать, но она укатила отдыхать с новым любовником в какое-то тёплое южное местечко, и её не будет ещё неделю. Это хорошо, потому что Картман справляется с тишиной в одиночестве намного лучше. Она звенит в ушах механическим комаром, она обволакивает его разум тяжёлым колючим покрывалом, но с ней можно совладать, если не разбивать её чужими голосами. Картман не собирался идти к мозгоправу до последнего, пока не обнаружил себя с бритвой, зажатой между побелевшими пальцами. Пока не заглянул в собственные глаза и не увидел там осколочно-адское отражение прежнего Эрика, не похожее на реального ни на йоту. Возможно, раньше он был таким. Возможно, раньше он справился бы сам. Раньше он бы убедил самого себя, что всё в порядке, нет никакой зависимости, нет убивающего желания быть рядом с тем, с кем нельзя. С кем рядом должно быть мерзко, невыносимо тошно, противно. Раньше он был сильнее всех, по крайней мере для себя. — Док, если ты не дашь мне какие-нибудь колёса, я подохну. — Картман швыряет альбом с бесконечными образами ублюдка, с тысячей зарисовок этой твари и обречённо садится на пол. Из кабинета у него только два пути, и доктор помогает выбрать правильный, назначая курс лечения. От любви вылечиться нельзя, осознаёт Картман спустя неделю. Неделю сущего ада с зашкаливающей температурой, с тошнотой три раза в день, с нервным полуреальным сном и мокрыми тёплыми пробуждениями, с изрезанными в клятвенных порывах пальцами («я никогда больше», «к чёрту его», «жид пархатый»), с криками от боли в висках и вечной, нескончаемой жаждой, от которой не помогает вода. От любви вылечиться нельзя, но можно находить себя в зеркале синюшным, дрожащим от жара и холода, с засохшей слюной на губах и красными больными глазами. Больными как он сам, как его натянутые нервы, тонкими жгутами перетягивающими артерии и вены. Картману кажется, что он взорвётся в любую секунду, просто разлетится на сотни мельчайших частиц, залив кровью всю комнату. Он вцепляется в зеркало обеими руками, трясёт его, чтобы оно не переставало отражать его, иначе он перестанет существовать. Совсем. Навсегда. А жид останется — довольный, живой, настоящий. Возможно, он будет счастлив, даже скорее всего. Разве можно допустить подобное?.. Картман возобновляет пагубное пристрастие. Приходится выбирать места тщательно, долго обустраиваться там и следить за собственной незаметностью для горожан. Никому нельзя знать о его позоре. Морковный сок не вызывает рвоту, он бархатный, сладковатый и имеет чрезвычайно приятный оттенок, и Картман пьёт его литрами, забывая про завтраки, обеды и ужины. Забывая про всё кроме того, что нужно бы уже забыть. Он видит, как Брофловски просыпается, одевается и завтракает на кухне, как он делает уроки за столом и кусает карандаш, как он недовольно распрямляет кудри пальцами и злится, как он подолгу смотрит в одну точку слишком часто, чтобы это было нормальным. Картман замечает это и не понимает, в чём дело. С Кайлом что-то не так, но нет никакой возможности узнать это наверняка. Картман знает, что всегда крайне внимателен к деталям, всегда замечает больше остальных, потому что самое важное всегда прячется под полотном обыкновенного, но это не помогает ему никак в этот раз. Всё дело в угле обзора — он чертовски маленький, — Картман не может увидеть, что происходит за пределами комнаты Кайла и на кухне со стороны двери. За обедом Кайл выглядит совершенно обычно на первый взгляд, но Картману мерещится, что он слишком сильно сжимает вилку и его движения слишком резкие. Картман смотрит внимательно, потягивая нежно-рыжую жидкость из трубочки. Еврей разговаривает через стол с кем-то из семьи, и Эрик впервые всерьёз жалеет, что не умеет читать по губам. Губы двигаются быстро, и за всё время беседы уголки их ни разу не приподнимаются. У него проблемы в семье, думает Картман, пытаясь убедить себя, что это сущие пустяки и совершенно не его забота. Брофловски не пятилетний мальчик и знает своих родителей с детства, уж наверное он в состоянии разобраться с этим. Картман с трудом соглашается сам с собой и всю следующую неделю пытается успокоиться с этим, но Кайл, его маленький глупый Кайл, по-видимому, не способен справиться с этими трудностями, потому что теперь Картман видит, как сжимаются еврейские кулаки иногда и как он повышает голос, хмуря свои тонкие красивые брови. Это начинает беспокоить сильней с каждой секундой. Картман пьёт две таблетки своих антидепрессантов разом и запивает соком, жадно всматриваясь в прекрасное лицо за окном. Что вообще может быть причиной скандалов? Плохая оценка — исключено. Его Кайл слишком прилежный ученик, и вряд ли ситуация бы ухудшилась с исчезновением самого раздражающего субъекта в школе. Может, Кайл не ругается, а просто объясняет младшему брату, что такое хорошо и что такое плохо, а тот отказывается воспринимать Кайла всерьёз? Картман откладывает первую идею в копилку памяти, с трудом фокусируясь на рыжей голове. В глазах плывёт. Кайл в своей комнате садится за стол и открывает учебник, сосредоточенно прикусывает губу и… плачет, быстро и яростно вытирая слёзы рукавом. Картман замирает, болезненно сжимая чёртов бинокль; в груди расползается огромная клякса отчаяния. Это, пожалуй, худшее, что он вообще когда-либо видел. Приходится опустить руки и несколько раз глубоко вдохнуть, потому что сознание мерцает и грозится покинуть тело. И тогда оно рухнет тяжелым мешком на землю. В пальцах колет мурашками, а звон в ушах возобновляется с новой силой. Нужно держаться. Нужно снова посмотреть в окно второго этажа. Это ведь просто? Бинокль ощутимо тяжелеет, и Картман считает до десяти прежде чем чувствует себя готовым увидеть его слёзы снова. Впрочем, то, что они были, уже выдаёт только покрасневший нос и судорожное дрожание плечей. Кайл берёт себя в руки и принимается за домашнюю работу, иногда переводя взгляд за окно. Совершенно пустой отсутствующий взгляд. Картману кажется, что Кайл смотрит сквозь него не потому что не видит, а потому что не хочет видеть. А что если… Что если Джеральд Брофловски домогается своего сына и… Морковный сок с рвотой вырывается наружу, пачкает ноги и впитывается в землю внизу, а рот наполняется мерзкой кислотой. От осознания потенциальной возможности этого предположения хочется сдохнуть в ту же долбаную секунду. Твою мать. Твою мать! Картман роняет бинокль и закрывает глаза, чтобы унять бешеные круги перед глазами. Иначе он знает, что утонет в них, окончательно растворившись в сумасшествии. Пальцы наливаются кровью, как и вся голова, превращающаяся в кровяной сгусток с бьющим изнутри молоточком. Хочется заорать не до сорванной глотки, не до обрывков связок, но до иссушенного рассудка, до облезшей кожи и чёртового непрекращающегося расслоения своей сущности на тонкие целлофановые ошмётки. Хочется метаться внутри и вне себя, проламывать землю под ногами и сокрушать небо руками — ломать его на крупные картонные куски, потому что какого дьявола оно вообще существует? Картман трясёт головой и бьёт себя по красным щекам. Хватит-хватит-хватит. Пора закинуть в себя еще одну таблетку и вернуться в ставшее привычным пограничное состояние. Он с трудом проглатывает маленький белый шарик и медленно слезает с нагретой им сухой ветки. Она вечно трещит угрожающе, как будто на грани, но не ломается. Пока нет. Кайл сначала открывает окно, чтобы проветрить комнату, потому что духота слепляет мысли в бесполезную массу, а затем надевает мятую ветровку и выходит на улицу, избегая смотреть в сторону кухни. Он знает о том, что там происходит, но внутренний ресурс сопротивления на сегодня исчерпан. Слишком много дерьма в последнее время, слишком. Кайл часто моргает, глядя на темное предночное небо. Звёзд пока не видно. Что, если их больше никогда не будет? Бред какой, конечно, будут, куда они денутся, но, чёрт возьми, где взять уверенность? Когда вещи, которые кажутся устоявшимися, нормальными, правильными вдруг резко перестают таковыми являться? Когда перестаешь понимать, что вообще происходит? Где взять эту уверенность?.. Кайл шмыгает носом и всовывает руки в холодные рукава куртки. Картман вваливается во двор неожиданно — второе пришествие Христа, не иначе, — тяжело дыша и с заплетающимися ногами. Он расфокусированно находит ряжее пятно на крыльце и зевает — чёртовы таблетки, чтоб их, — но продолжает шатко брести к своему яркому светлому маяку с рыжими кудрями. — Кайл… — Эрик закрывает глаза и опускается на землю. Ему не хватает одного шага, чтобы достичь нижней ступеньки, и он валится к ногам своего удивленного божества. Оно молчит и смотрит недоумённо и растерянно, но Картману преступно кажется, что и радостно — тоже. Картман нелепо повисает на его коленях тяжелыми руками и кладёт голову — ему нужно немного придти в себя, а потом он разберётся со всем, что уготовила ему жизнь. Кайл осторожно вздыхает и неуверенно кладёт руку на массивное потное плечо. Вся футболка Картмана мокрая, и Кайл чувствует легкое брезгливое отвращение, но он прогоняет его за несколько секунд. — Картман… Как ты вообще? Я думал, ты в больнице, — будничным тоном, чтобы не выдать волнения, чтобы не показать никаким движением, что не всё равно, не плевать, что рад ему как никому другому, хотя это едва ли можно объяснить. Даже самому себе. Кайл не хочет утруждаться этим, не сейчас. Он аккуратно убирает слипшиеся потные волосы с широкого лба в сторону и замечает эту трупную бледность, проступающую через разгорячённую кожу как будто изнутри. Картман действительно серьёзно болен, и это тонкой иголкой впивается в сердце. Одна из вещей, которые должны быть в другом состоянии, чтобы всё было хорошо. Кайл не замечает, какие бездонные всеобъемлющие глаза у Эрика, пока не начинает случайно тонуть в них, в этом безумном жадном взгляде, пока не чувствует чужие тяжёлые руки на своих бёдрах. Картман впивается пальцами так, словно боится отпустить сон и проснуться в своей кровати или на полу. У Кайла перехватывает дыхание, и он прикусывает губу. Если Картман и сбежал из больницы, то очевидно к нему. В животе теплеет. Картман практически не дышит, потому что забывает об этом, исступлённо всматриваясь в тёмные зелёные глаза. К чёрту воздух. — Кайл… Я не был в больнице, это неважно. Почему ты… плакал? Я знаю это, — так сложно шевелить распухшим языком, так сложно говорить с ним, когда почему-то он смотрит взволнованно, а не с отвращением, когда гладит по голове, а не прогоняет вон, когда позволяет быть рядом, касаться, обожать, вдыхать запах и таять от прикосновений. Кайл хмурится и хочет спросить, какого вообще чёрта, но опускает голову и долго молчит. Картман находит силы сесть рядом на ступени и взять его руки в свои. Он боится запачкать Кайла своими грязными штанами и чувствует, как от него воняет, но это пока слишком несущественно. Лишь бы не услышать, что… — Просто всё дерьмово, Картман, понимаешь? Я устал, — Кайл ненавидит себя, но говорит, — устал от контрольных, устал от своего перфекционизма, устал от переходного возраста Айка… Нет, это не то. Он должен сказать главное. Он сглатывает и закрывает глаза, сдаваясь: — Мама пьёт. Не то чтобы много или там… ну, не знаю, типа… не бухает, но… Мне не нравится это. Не нравится, что она втягивается. Я это вижу. Мне… страшно, что она потеряет контроль, и я ничего, блять, ничего не могу сделать! Кайл резко поворачивается к Картману, утыкается лицом в плечо, чтобы не дать слезам снова скопиться в глазах. Он знает, что должен сказать кое-что ещё, как бы странно это ни прозвучало. — И ты ещё… Картман… Какого хрена с тобой… Кайл замолкает, потому что чувствует удушающе крепкие объятия и горячее неумолимое дыхание на своей шее; слышит слабый хриплый смех почти в самое ухо и горячечный шёпот: «Боже, Брофловски, я думал…». Картман почти обретает силы. Круги блекнут и отступают, перед глазами только нежная еврейская кожа с крохотными тёмными родинками. Целовать её нежно, не выпуская маленькое тело из рук, несдержанно прикусывать и ласкать следом — «сдохну без тебя, слышишь», сжимать его пальцы в руках и чувствовать, как приливает приятный жар к голове и всему телу. Не убивающий, а распаляющий сильнее. Картман чувствует, что может жить. Может… попробовать жить. Еврей запрокидывает голову и быстро смаргивает слёзы — ни за что не заплачет. Он проклинает себя за то, что ему хорошо, за то, что Картман, желающий, кажется, поглотить его, сжечь заживо своим жаром — это то, что нужно. Это то, чего хочется и, возможно, хотелось раньше, об этом придётся подумать на досуге. Как и о том, что делать с мамой и грёбаным завалом по всем предметам. Нужно будет как-то разбираться, но потом, всё потом. Сейчас Кайл хочет только одного — чтобы Картман продолжал, чтобы он отдавал всего себя, чтобы ни на секунду не прекращал гладить, целовать, шептать всякую чушь в уши и кусать туда же. Чтобы Картман любил так, как он любит и больше не смел скрывать это. Кайл стискивает зубы, воюя с самим собой, и вымученно страдальчески стонет, когда Картман нависает над ним и торопливо припадает к его ключицам, к груди, разорвав майку и стащив к дьяволу ветровку. Кайлу наплевать, слышно ли из дома и что подумают родители или брат. Кайлу наплевать на всё, кроме медленно разрастающегося внутри восторга и Картмана, готового отдать всего себя. Кайл не знает, что будет дальше, но знает, что всё будет хорошо.