сухое море

      Мысли реальны.       Несуществующее возможно.       Оно не существует лишь для нас, лишь в нашем отрезке безграничной Вселенной, в то время, как настоящее по ту сторону тонких стенок мироздания не иначе как иллюзорно. Но сама идея — сущность как она есть — сокрыта во всём, чего касалась рука человека за последние несколько сотен веков.       А идейный вдохновитель — человеческий меркантилизм.       Это похоже на помешательство; сродни очередному культу поклонения нелепому «божку» шумерской мифологии или неудачно подобранному фрагменту из погребённого столетней пылью сборника детских сказок и загадок; но даже будь оно первым, вторым, может, пятым или десятым, ваши жизни в Её руках. Нет никакой свободы.       Всего-навсего коллективный разум.       О нет, это не игра в кошки-мышки; люди вовсе не марионетки, ведь некому боле дёргать за нити. Всё это — удел человека. Физический контакт в роли подслащённой пилюли воспалённому грязными и скверным, озлобленными и лишёнными личностного величия идеями мозга. Человечество примитивно, хитросплетения нашего разума — гнилое место.       Необходимость в «физическом» ничто иное, как слабость перед духовным. Боль — эдакое смягчение границ. Линзы-нулёвки. — А Костик не пьёт витаминки! — визжит маленькая Надя, когда Костик — я — в очередной раз прячет гадкие капсулы за холодную щёку. Здесь всё обстоит крайне строго; однако я умудраюсь обходить скучные правила взрослых. «Взрослых» даётся мне с трудом. — Костик не пьёт! Костик не пьёт! — и «скучные» — тоже. Вырывается с надрывным хрипом.       Скучные взрослые не любят фантазии детей. Они любят самих детей, но их начинку (детская концепция, переменчивые ручейки вязких мыслей) — нет. Вселенная небезгранична, а я — методично растворающаяся в человеческой реальности кукла из костей и мяса.       Но я не прав. И вовсе взрослые не могут быть скучными.       Ведь они придумали эту реалистичную игру в жизнь. Жаль, что моя уже кончается. Game over.       Каждый ребёнок однажды споткнётся о фантазии повзрослевших детей, и тогда уже будет не до сборника сказок и загадок. Тогда придётся учиться жить.       Медсёстры каждый раз проверяют, проглотил ли я. Но я не глотаю. Перекатываю эту гадость за щеку, а после сразу под язык. И долго потом отплёвываюсь. Все смотрят с плохоскрываемым сожалением. Даже мой врач давит на голос так, что тот становится нереалистично мягким, до омерзения ломаным. В какой-то момент мне становится тошно. Какой смысл оттягивать конец, если всем уже и так давно ясно, что мне недолго осталось?..       Через пару-тройку годиков я загнусь в каком-нибудь коридоре с белёсо-серыми стенами. Или над многострадальной раковиной, вглядываясь в отражение онкобольного подростка, что вот уже через несколько десятков секунд изойдётся кровавым кашлем, окрасит треснутое в самом уголке стекло бордовыми брызгами, и сползёт вниз, к холодному кафелю и смерти. — Костик не пьёт! К-костик!.. — умрёт. Знаю, малышка, знаю. Настоящее иллюзорно. В грёбаных миллиардах световых лет от меня, на этом самом месте сидит тринадцатилетний Костик с неоперабельным раком лёгких. Где-то там, в километрах далее, аналогичная копия забивает «гол» во вражеские ворота, бесцельно гоняя мяч во дворе. Где-то, где нет времени, взрослых и гадких таблеток с привкусом жжёного пластика.       Однако если мне в ближайшем будущем что-либо и светит, так это принудительная диспансеризация, химиотерапия и сдача крови по всевозможным и невозможным поводам. Анализы в количестве, иглы, уколы, таблетки и капсулы… группы психологической поддержки онкобольным подросткам.       И снующие по извилистым коридорам мертвецы — дети без волос на голове и смысла во взгляде. Молятся и не прекращают шептать. Похоронный марш, наследие и просто последняя спетая песнь. Слово, запечатлённое самим временем в веках.       Надя — Надежда. Иронично. У жизни отличное чувство юмора.       Смерть, впрочем, тоже никогда не жаловалась.       Завтра Надежду Бессонову переедет грузовик, — и это будет смешно. До колик.       «…и вся вечность впереди». Сколько она длилась? год? два? Человеческий век короток, люди рождаются и увядают; примитивные хитросплетения человеческого разума потухают едва начав цвести, ещё не благоухая, как тривиальные полевые ромашки или что ещё мерзотнее, но уже выпуская первые почки и соцветия.       Ёбаный гербарий.       Затерявшись во времени, наша планета могла рождаться и умирать тысячи, сотни тысяч раз подряд. Я мог жить и умирать сотни тысяч раз, но почему-то делаю это только сейчас. С больными лёгкими и раковыми клетками в них. Но тогда был не я.       То, что я сейчас, и чем был парой мгновений ранее — совершенно разный человек. Я — воплощение осколков сущности, её внезапный Франкенштейн. Кот Шрёдингера. Будучи мёртвым в одном конце Вселенной, я жив и весел за «тонкими стенками мироздания». Но, кажется, взрослая сказка устроена несколько иначе, чем мне привыкло видеться в книжонках про принцев и принцесс из высоченных башен.       Существо, что зовётся Роком, смешливо щурится в ответ.       Я просто хочу умереть.

•∆°∆°∆•

      Я вспоминаю сцену годичной давности. Тогда нам с Костиком было около пятнадцати. — Константин Ангельский. Вы знаете, почему не хотите быть им? — Почему я…       Она задаёт правильные вопросы. Так мой ответ прозвучит наиболее правдиво, а Костик с другого конца тонкой нити, аккуратно обматывающей в несколько оборотов наши крохотные мизинцы, сможет ловко солгать, сказав, что знает. И он не соврёт. У каждого своя правда. —…не хочу быть им?       У него IV степень, с этим долго не живут!       Он умирает! …сине-карие глаза и жёсткие волосы…       Он умирает, сделайте с этим что-нибудь! …трясущиеся кончики пальцев и кровавый кашель…       Его время — отведённое ему время — мерно движется к концу. Почему вы бездействуете? Ну же, помогите ему… …он связан по рукам и ногам… — Из-за болезни, да? — мысли, слова и звуки, мельчайшие детали размываются одна за другой. Контур отдельных картинок плывёт, глаза идут пятнами. Пока он не вспоминает, что у него вообще едва ли есть глаза; там попросту нечему идти пятнами.       Смерть — человеческое понятие. Ад, рай… Бог. Всё человеческое. Ибо Сущности незачем. Банальные усложнения, тривиальные кодексы, моральные устои, требования, наказания, поощрения… человек привык нуждаться. В болезнях, смертях и боли. Красивое слово — психосоматика. И сколько осознанного саморазрушения. …ремни натирают оголённые запястья…       Константин Ангельский боялся больших собак, темноты и одиночества. Мальчик пятнадцати лет с раком лёгких на последней стадии, несгладимым сколом на душе и маленьким пластиковым сердечком. Казалось бы, ступил в недры ада, да как бы не так. А всё грёбаная Вселенная со своими давно осточертевшими правилами, сущность и элементарная-не-элементарная судьба.       Но я не верю в судьбу.       Судьба — ничто иное, как повествование в прошедшем времени. Значит, я давно мёртв. А «никогда» — страшное слово. …крик! …смех! — Нет, — отвечаю я за него, улыбаясь краешком губ. — Он ужасно болтлив. …звон стекла.       Занавес.

•∆°∆°∆•

«Ничто» и «ничего». Одно без другого теряет смысл. И какой тогда во мне?..

•∆°∆°∆•

      Мальчишка — лет 16, не больше — со смешной фамилией щурится, вглядываясь в мертвецки-бледный потолок. Стены помещения аккуратно вымощены блёклой мозаикой серо-голубых тонов. Реабилитационный центр онкологических больных, где мне негласно наказали справлять свои последнии недели жизни, даже изнутри походит больше на унылый замок из песка и глины, чем на пафосное учреждение с безупречной послужной книжкой.       Лёгкие обжигает скручивающая внутренности в бесформенный сгусток боль, разгораясь с каждой попыткой что-либо сказать всё ярче и жарче. К горлу подступает жгучий комок ненависти к этому проклятому месту, ничерта не смыслящим родственникам, докторам и иероглифам на смятом листке с рецептом. Мать считает, что сыночке проще будет справиться с болезнью, если его регулярно пинать на семинары — кружки по интересам — по поднятию морального духа. Вот только единственное, с чем ему ещё придётся справляться, так это с оплатой собственных похорон.       Я видел диагноз. И размашистым почерком выведенные символы; чернила тёмные, в полумраке и вовсе кажутся чёрными, хотя я знаю, что пастик синий. IV степень. А пятой, как известно, не бывает.       Я не доктор, но что-то мне подсказывает, что с этим долго не живут.       А ещё я зол. Зол на себя, на несмышлявого Костика с больной головой, психикой и лёгкими. Это не просто глухое раздражение в нижней части живота, это неподдельная ярость, гнев и злоба в одном лице.       Во рту отчётливо отдаёт металлом. Нет ни боли, ни ненависти. Сожаления — да. Сотни, тысячи, биллионы, мириады… но не ненависть.       Ненавидеть сложно. Затратно, невыгодно. Это разрушает изнутри. Слишком медленно — успеваешь заметить. Но слишком быстро, чтобы что-либо предпринять. Оставляет за собой лишь зияющую дыру в груди и гулко бьющееся сердце в ушах. Даёт надежду, что вот, ты жив, ты здесь, все органы функционируют исправно, без задержек, без заминки.       Пока не взглянешь в зеркало.       Пока не обнаружишь мерно бегущие из пустых глазниц струйки чёрной гнилой крови или не придёшь к осознанию факта собственной смертности.       Но я спокоен. И за это ненавижу себя.       Я думал. Я много думал об этом.       Будто каждый день — новая реальность. Вечно лагающая, с массой багов, миленькой графикой и дурацким сюжетом.       А всё остальное — позади.       Будто мы ставим определённые лоскутки реальности на паузу, скачем изо дня в день, а всё, что было «до» и будет «после» — не просто какая-то искажённая галлограмма, оно повторяется вновь и вновь, безостановочно склоняя к переживанию наиболее неприятных моментов жизни. Раз за разом. Вечность. Ту, что всегда впереди.       Но тасуя реальностями, словно разменной монетой, сглаживая острые края каждого из осколков воспоминаний, играющих солнечными бликами на гладкой, почти безупречной поверхности битого стекла, мы сбрасываем надоевший ком смешанных чувств и боли.       Мы — люди.       И нам не впервой умирать.       Мы не любим думать, зато с удовольствием вливаем в себя литрами гадкий кофе изо дня в день, из раза в раз. Бежим за материальным достатком, за уважением коллег, миром и покоем в семье и, в конце концов, едва поспеваем за самими собой. Не узнаем себя в зеркале по утрам. Не вспоминаем о завтрашнем дне с улыбкой. А стоит ли оно того?..       Придумали мир: его устои, порядок, равновесие. Забросили, как только стало скучно. Однако назад ничего не повернёшь и не исправишь; не перечеркнёшь потёкшей ручкой; не замажешь консилером, словно выскочивший прыщ; не перекроешь белёсой лентой корректора; не-не-не… и ещё одна бесформенная куча разномастных «не». Причин, следствий и не только.       Каждый раз может стать последним.       Уверен, эту святую истину ещё в первых классах начальной школы втирали каждому, кто ещё не научился вовремя мысленно затыкать уши.       Каждый раз может стать последним.       У меня раковые клетки в лёгких и сигарета, небрежно зажатая между губ.       Но я уверен — смерти нет.       Потому что когда я сгинаюсь над раковиной, задыхаясь в раздирающим в мясо глотку кашле, никто не приходит. Когда выворачивает кровью — тоже. Отдающие ржавчиной красноватые дорожки смыкаются в кольцо где-то во впадине между фарфором раковины и металлическим ободком слива.       Я поднимаю взгляд чуть выше, безрезультатно пытаясь сконцентрироваться на собственном отражении в запотевшем зеркале; безобразная картинка не отрезвляет, зато заставляет невольно поморщиться и пообещать блевануть всё в ту же раковину по второму кругу.       Я не могу сказать, что умирать больно. Но и не радужно. Но уверен, что когда моих родителей приедет утешать сотрудник полиции с извещением о моей смерти в руках, в разговоре вспыхнет фраза «он умер быстро» или «ничего не почувствовал», «не успел».       Нет. Далеко не быстро.       Честно говоря, смерть — затяжное чёрно-белое кино без немцев. И это больно. Но чтобы описать насколько, придётся придумывать новый алфавит, язык и нацию, а у меня на это совсем нет времени. Как-нибудь в другой раз.       Прямо сейчас я застрял в отсутствии пространства, эдакой чёрной дыре, в этих строках, в словах и мыслях, как невысказанных, так и запечатлённых в бумажном варианте. Некоторые сложены в неровные самолётики с ободранными краями, некоторые — в залапанные чьими-то гразными пальцами журавлики. Но встречаются и попросту смятые. Акт пренебрежительного подобострастия.       Только после смерти начинаешь ценить каждую незначительную деталь когда-то полностью принадлежащего тебе мира.       Дверь легко поддаётся по напором веса моего заледеневшего тела. Ужас сковывает мышцы; в ушах бешено стучит кровь; сердце отбивает нескончаемую барабанную дробь, подскакивает к горлу и, не задержавшись там и на долю секунды, резко бросается к желудку. И жмётся к нему, вызывая всё новые и новые рвотные порывы. Я не ел несколько дней, и желудок безнадёжно пуст, однако меня всё равно сташнивает, пусть и по второму кругу; я спотыкаюсь, хватаясь во мгновение одревеневшими пальцами за острые углы подоконника. С уголка рта стекает тонкая ниточка слюны и крови.       Липкий страх ветвями расползается по телу. Я думал о смерти, но не в таком ключе. Я успел попрощаться с родителями, затянув объятия дольше положенных 2.5 секунд, накатал бессмысленное завещание и прощальную записку, словно вовсе не от рака подыхать собрался, а верёвкой шею обмотать. Так уходят из жизни. Это правильно, это верно. Всё идёт своим чередом.       И судорожный кашель вперемешку с гноем и кровью, силками выуживаемый знамёнами смерти.       Неживой хрип — метостазы поразили голосовые связки.       А ещё я плююсь кровью и регулярно обворовываю лечебницу на предмет анальгетика. Грудная клетка раскурочена в хлам: в глаз впиваются всюду размётанные ошмётки гнилой плоти и железный смрад, распластанный где-то под потолком. А меж развороченных кишок — серебром литое лезвие. Стекает под сердце, словно плавленый металл.       И больше — ничего. Лишь глушёная морфином боль, язвы в глотке и метастазы в извилинах мозга.       Нет, ещё не всё. Утраченная чувствительность нижней части тела и вечный удел — инвалидная коляска и утка меж раздвинутых ног.       Неоперабельный рак лёгких, а обещали избавление. Слащавость в голосах, жалость и боль. Смирение. По венам пускают очередную разновидность яда, которую они ласково кличут лекарством. А вместе с морфином установку «саморазрушение». И рак. Неоперабельный.       Я даже боюсь не того, что будет после. Светлые пушистые облака, либо языки пламени, увлечённо ласкающие обожжёные лодыжки. Может, чёрный экран. Или синий. Не имеет значения.       Красный.       Я могу просто исчезнуть, и никто даже не заметит моего отсутствия. Минус один голодный рот в онкологическом диспансере. Каждый день кто-то умирает, главное, чтоб не на территории общественного учреждения.       Жёлтый.       Но я бегу, сталкиваясь по пути с массой мутных пятен, периодически выбивающихся за контуры, расползающихся, будто краски по смятому холсту мокрой акварельной бумаги.       Зелёный — действуй.       Тишину разрезает протяжный, болезненный крик. Разрывает её в клочья, словно всё тот же намокший лист с неудачным рисунком. Мягкая кисточка скользит по водяным разводам, скатывая бумагу в мелкие, едва различимые комочки. То, что крик на самом деле принадлежал мне, доходит не сразу.       Рёв, мешающийся с истерическим схаркиванием подступившей к языку металлической на вкус жидкости, почти плачь. Словно ребёнок, потерявшийся в толпе, упустивший родителей из виду. Брошенный или чувствующий, что брошен.       И мне больно.       Боль не отрезвляет. Напротив, методично отделяет мясо от кости, словно масло на хлеб мажет. Плавно скользит острым лезвием по сочившейся кровью плоти около сердца. На мгновение вспыхивает мысль, бесконечно глупая и безнаждёжная, но, по-крайней мере, имеющая шанс на существование мысль. Ведь остриё двигается нарочито медленно, будто целенаправленно прорезая себе дорогу к беспомощно сжавшемуся комочку жизни.       Отчаянная мысль, истерично бьющаяся о кривоватые стенки извилистого коридора собственного разума. Остатков разума.       Если есть «ничто», то и нет никакого «ничего», вспоминаю давнюю мудрость.       Может, я и ничтожен, но я есть. Я жив, я существую.       Костик, мальчик с крохотным пластиковым сердечком, живым, всё ещё исправно исполняющим свои обязанности, истерично бьющимся. Несчастный ребёнок, чья кровь леденеет с одного только вида дворовых псов. Дитя со сломанной жизнью и взрослыми глазами.       Но оно пришло за мной, не за ним. Костик умрёт по моей вине. А мне отчего-то совершенно не интересна его дальнейшая судьба. Всё человеческое: мир человеческий, я, он и такой по-человечески нечеловечный иррациональный страх перед ничем, перед отсутствием всего. Пустота с замершим на «10:10» временем. Стрелками часов, изображающими улыбку.       Мы привыкли накручивать самих себя. Нам это, вроде как, нравится.       Мы — люди. И нам… мне не впервой умирать.       Детский страх, отображаемый в ночных кошмарах, — всё, что мы не можем контролировать, нуждается в защите.       А вообрази себя одиноким, и даже фонарный столб попытается тебя убить.       Добраться до крыши не составляет труда; на то есть выход на пожарную лестницу, расположенный на каждом этаже по левый и правый бока здания. На улице пасмурно, сыро. Во впадинах между пластами резиновой крошки, — мягкого асфальта, если угодно, — раскиданы неровные овалы луж.       Сущность. Ты живёшь за её счёт. До поры до времени.       В один день можно оформить лотерейный билет, а в другой придётся косить глаза к небу, дабы случаем не словить макушкой рояль. Но это не удача, не судьба и не рок. Люди сотворили мир сами. Воздвигли его до небес. Они — восхитительные создания. Но в каждом живёт свой собственный монстр. Демон, сгрызающий сердце.       Без человечества не было бы сущности. Без сущности — человечества. Современная чума, эдакие раковые клетки.       Эмоции — слишком сильное оружие. И его вручили детям, неспособным спустить курок.       И я делаю шажок, одновременно с этим принимая решение. В некрологе будет ровными печатными буквами выведено — «самоубийство», но никак не пафосное «ушёл из жизни посредством длительной болезни». Сколько лишнего позерства. Даже после смерти.       Доли секунды я чувствую долгий и пронзительный, намертво впившийся мне в спину взгляд. Я умру, унося его за собой. Последнее незавершённое дело.       Однако сущность — не единое целое с началом и концом. Она похожа на облако пара, пыли и копоти. Оседает в наших лёгких. Парализует их, отравляя.       А ведь каждый ваш триумф, каждая ваша мысль материальна. Никогда не думайте лишнего. Оно может претвориться в один из ночных кошмаров или монстра под кровать, а может начать вершить историю. Строить мир, воссоздавать уцелевшие в обрывках времени образы и видения. На свой лад.       Шажок — асфальт — мокрая грязь. Кусочек замыленного неба.       Я застрял между строк. Я — недосказанная скороговорка с запинкой на ровном слоге. Недодуманная мысль, оборванная шероховатой поверхностью асфальта ровно на середине. Последняя мысль Костика Ангельского. Мальчика со смешной фамилией, жёсткими волосами, дрожащими руками, но ровным, уверенным взглядом.       Иногда всё слишком просто.       Каждая неосторожная мысль, каждое случайно оброненное слово — всё имеет свойство претворяться в жизнь. Но людям свойственно требовать объяснений. Чёрная кошка, игральные кости, сплюнутьперекреститьсяпосыпатьсольюпомолиться. Людям свойственно искать причины, но оно не стоит того. Когда начнёте — не остановитесь. Тогда может стать слишком поздно.       Едва ощутимую ниточку тишины рывком приглушает протяжный писк аппарата жизнеобеспечения. Жёсткий матрац и методично оставающее тело на нём — так себе компания.       И маринованое в собственном соку сердце, захлебневшееся и увядшее.       Ваши мысли могут стоять за спиной, выжидая момент. Уродливые, безобразные. Но знайте…

…их создали вы.

      Сегодня сгорит солнце. А завтра взойдёт вновь.       THE END