Ускользающее солнце

- Спасибо, сэр! Доброго вам пути! Худощавый мальчишка спрыгнул с повозки и легко приземлился в мягкий мховый ковер. Тоненькая косичка весело подпрыгнула, когда ноги его коснулись земли. - Не забудь передать привет моей кузине и всей ее семье! - крикнул мужчина с повозки. - Конечно, мистер Салливан, как и обещал. Я все запомнил! Обязательно передам ей, ее мужу, трем ее сыновьям и малютке Саре. И про тетю не забуду! Мальчик махал вслед повозке, пока та не скрылась за деревьями. Он потоптался с ноги на ногу, чтобы еще раз почувствовать приятную мякоть мха. Это не булыжники королевских дорог, башмаков не истрепят. Он оглянулся: ни души вокруг, только раздается стук дятла где-то вдалеке. От широкой проездной дороги в лес уходила тропа, и именно по ней он намеревался пойти сегодня. Королевство Ускользающего солнца раскинулось на много земель вокруг, но и оно имело свои границы. С запада его омывало море, с севера прижималась тундра, но он двигался вглубь леса, на юго-восток, в соседнее королевство. Эти земли пограничные, ничьи, и здесь он впервые решился срезать неблизкий путь. Мальчик коснулся груди, затронув пальцами глиняную птичку, что висела на веревочке, как и каждый раз, когда немного волновался. Новая дорога, новые приключения. За плечом походная сумка, в ней все необходимое, в голове звучит мелодия, знакомая еще с детства. Больше и не надо ничего.

***

Он заметил что-то неладное где-то через час пути: остановился на передышку, залюбовался мхом на дереве, вглядываясь в черно-белые узоры, извивающиеся по стволу ели. Тогда и услышал едва заметное шуршание. Мальчишка обернулся, вглядываясь в чащу, но ничего не заметил. Зверей больших тут давно уже не было, все повымирали, но мало ли что. Или слух его подводит, или голова играет злые шутки с ним. Рука сама потянулась в заплечную сумку, нащупала нож, там и успокоилась. Но с того момента ухо он держал востро. Солнце и без того не баловало жителей королевства своим теплом и светом, а в чаще еще темнее было. Скоро совсем стемнеет, и кровавый закат станет непроглядной теменью. Шире шаг, подальше страх. Но теперь он знал: кто-то идет следом, скоро настигнет его. Или враг, или такой же путник. Лучше бы второе - может, тропинку лучшую подскажет. И уже через версту опять услышал он хруст, какой бывает, если сухая ветка под ногу случайно попадется. Мальчик обернулся, затаив дыхание, и увидел женщину, совсем рядом: неприглядная одежда, встрепанные черные волосы, огромная клюка в руке. Он замер, вглядываясь в нее, в ее лицо с глубокими морщинами на лбу: ее глаза манили его, потому как не было в них зрачков, только мутные фиолетовые пятна расстилались по белкам. Женщина сделала шаг, и мальчик вскрикнул: - Кто вы? - А ты кто такой? - спросила женщина, глядя куда-то мимо. - Вы слепая? - догадался мальчишка, глядя то в ее глаза, то на клюку. - Ты глупый? - усмехнулась она в ответ. - И не очень-то вежливый, кажется. Но мальчик ничего не отвечал, только сильнее сжимал нож в наплечной сумке. - Я, может, и выгляжу слепой, но вижу поболее твоего, - продолжила женщина спокойно. - Знаю, что ты прячешь нож в сумке, знаю, что трясешься как цыпленок, и что полчаса бродишь тут по кругу, плутая. Тут женщина рассмеялась, и мальчик достал руку из сумки, расслабляясь. Желала бы она ему зла, давно бы уже сделала свое дело, даже если и слепая. - Как вас зовут, мисс? - Мисс? Давненько ко мне так не обращались, - опять посмеялась женщина, но уже добрее. - А ты кто таков будешь? - Я — Генри. Генри-быстрые-ноги, язык без костей. Так меня тут величают, - шагнул мальчик ближе. - А вы откуда? Куда путь держите? Знаете местные земли? - Ты про эти пограничные земли? Да я тут все знаю. А ты что тут забыл? Утонуть в болоте желаешь? Мог бы и полегче смерть себе выбрать. Но Генри уже не обращал внимания на ее колкости, понимая, что, видимо, такая у женщины манера. Живет, наверное, одна в лесной глуши. Таких он тоже встречал на своем пути. - Я работаю гонцом, мэм. Доставляю новости из королевства в королевство. Знаю почти все дороги, знаю, где срезать. Потому и быстрые ноги. А если попутчик какой подбросит, так плачу им сказами да шутками. Потому и язык без костей. Дак как вас зовут, мэм? - «Мэм» сойдет, Генри-быстрые-ноги, язык без костей. Дорогу ты себе, конечно, выбрал, нелегкую. - А можно мне с вами, мэм? Если вы говорите, что все тут знаете. Я вам хлопот не доставлю, а может, и сказкой развеселю. Женщина опять глядела куда-то мимо него, вглядываясь в красное темнеющее небо. Скоро ускользающее солнце канет в море, и станет совсем темно. - Давай тогда поторопимся, если не хочешь по темени идти или в болоте ночевать. И женщина двинулась вперед по тропе, опираясь на свою клюку, а мальчик следом, почти вприпрыжку, и тоненькая косичка его подпрыгивала на спине.

***

- Так значит, говоришь, новости доставляешь? - переспросила женщина. - Ну да. Иду в соседнее королевство, что на юго-восток. - Про свадьбу, небось, новость несешь? - Как вы догадались, мэм? - воскликнул мальчик. Женщина хмыкнула: - А что тут гадать. Если важная весть, то либо плохая, либо добрая. Если плохая, то значит смерть чья, либо война. Войн тут давно не было, люди и так мрут словно мухи, но ты что-то слишком весел. Генри улыбнулся, удивляясь проницательности попутчицы. - А ежели добрая, - продолжала она, - то либо рождение наследника королевского, либо свадьба. А если ты так далеко пошел, да еще и срезать хочешь, значит, скоро будет пир. - Верно, мэм. Все прям как в точку! - Значит, будет сделка очередная, - почти пробормотала женщина. - Почему вы так говорите, мэм? - А как иначе, Генри-быстрые-ноги? Только так такие дела и решаются. Ты совсем еще юн, видимо. - Вовсе нет! - запротестовал Генри. - Мне уже шестнадцать! Женщина тихонько посмеялась, дивясь такому отпору, но через два шага замерла как вкопанная, растопырив руки. Мальчик чуть в спину ей не уткнулся, но замер так же. - Ш-ш, - прошептала она, - чую жизнь. Клюка ее указала куда-то в сторону, и только сейчас Генри заметил, что вся палка бурыми пятнами покрыта. - Ну-ка, Генри, глянь, что там. Может, ужин будет у нас сытный. Мальчик двинулся тихонько, куда клюка указывала, и так и замер: прямо под деревом лежала птичка, совсем еще птенец барахтался у осоки: махонький, темно-синий, с белой полоской на лбу, открывая желтый рот, попискивал. - Бери его, съедим, - велела женщина, но Генри не мог и пошевелиться. Жалко ему было даже смотреть на птенца, не то, чтобы про ужин думать. Он коснулся глиняной птички, что висела на груди, и тихо сказал: - Не будем его трогать, мэм. Вдруг мать его еще найдет. Да и у меня есть лепешки. Хотите, поделюсь с вами? Женщина ничего не ответила, глядя мимо его поникшей головы, и двинулись они дальше.

***

- Чего ты там застрял? Сказал минуту всего! - звала его женщина, не сходя с тропы. Генри стоял неподалеку, закончив свои дела, и теперь разглядывая цветастый мох на безликом сером стволе засыхающего дерева. Пальцем вел он по узору, никак не в силах оторвать глаз. Так просто и так красиво: переплетение бело-серых полосочек, как кружева. Но тут взгляд его замер, и рука как одеревенела: по стволу среди кружев ползла змея, и кожура ее так легко пряталась в этом узоре. Он боялся шелохнуться и чуть не подпрыгнул, когда палка острием уткнулась в голову змеи, придавив насмерть. Женщина клюкой давила гадюку, пока та извивалась в предсмертных судорогах, прощаясь с жизнью. - Будет ужин все-таки, - улыбнулась женщина за его спиной, и он смел обернуться, опять утопая в омуте фиолетовых глаз. - С..спасибо, мэм, - только и произнес мальчик, найдя, наконец, в себе силы говорить. - Пойдем, Генри, заплетающийся язык. Пора искать место на ночлег. Пока ты еще не умер. Мальчик рассмеялся вместе с женщиной. Она ему нравилась, и даже шутки ее тоже. Они нашли полянку, когда совсем уже стемнело. Женщина долго чистила ее, до самой земли. - Чтобы не заполыхало тут все вокруг, - объяснила она. - Тут болото уже кругом. Будет гореть все королевство, вся земля, - бормотала она, - хотя, может, оно и к лучшему: больше света, больше тепла, раз солнце так на это скупо. И Генри бы с ней согласился. Башмаки его совсем промокли, и хотелось скорее согреться. Он возился с ветками, что собрал по дороге, и с кремнем, единственное, что досталось ему от отца нужного, но то ли сыро было совсем, то ли устал он, огонь все никак не хотел разгораться. - Дай-ка мне, - посторонила его женщина. И Генри замер, глядя, как ловко под ее рукой зашелся огонь, а потом и вовсе заплясал, бликами отдаваясь в ее фиолетовых глазах. Они как ожили, и фиолетовый туман заскользил по белкам, завораживая. Генри так еще и не понял, зрячая ли женщина. - Что? Глаза мои рассматриваешь? - внезапно спросила женщина, и он вздрогнул. - Извините, мэм. Просто очень красиво, - сказал он правду. - Красиво? - хмыкнула она в ответ. - Давненько я такого не слышала про себя. - А давно вы тут одна? - решился мальчик на вопрос, который давно его интересовал. - Не твоего ума дело, - резко ответила женщина, ловко разделываясь со змеей и нанизывая ее на ветку. Генри опустил взгляд и смотрел на ее руки и на то, что все ладони у нее были в шрамах, как будто все изрезаны. Наверное, одна она тут давно, решил про себя Генри, но вовсе не разозлился на нее за резкость. Он знал, как сердце может очерстветь, если рядом нет близкого или кого доброго. Он тронул птичку на груди, глядя в костер. - Что там у тебя? - спросила женщина. - Что на груди? - Это свистулька, мэм. Делает музыку. С детства у меня. Это птичка. Он еще раз прошелся пальцами по узорам, выдавленным в глине, и снял с себя игрушку, протягивая женщине. - Только не знаю, какая именно. Женщина взялась за изделие, повертев ее в руках, пальцами ощупывая каждый изгиб, и глаза ее опять ожили. - Это лебедь, - заключила она, протягивая свистульку мальчишке. - Лебедь? Я такого не знаю. Мария меня такому не учила, хотя в этом разбирается. Знаю сову, дятла, клеста, выпь знаю. Еще дрозда. Это тот птенец, что вывалился из гнезда сегодня. Мальчик задумался на секунду, пока возвращал птичку на место, привычно поглаживая. - Как думаете, мать его нашла? - Да съел его уже кто-нибудь, дрозда твоего, - ответила женщина, дуя на дымящийся кусок мяса и протягивая мальчику. - Да ты не грусти, Генри, жизнь такая. Ничего с этим не сделать. Мальчик разломал лепешку, что достал из наплечной сумки, и протянул половину женщине. - Совсем юн ты еще, Генри. Но он и на это не ответил, молча прожевывая кусок мяса. - Кто такая Мария? Мать твоя? - Нет, - ответил мальчик. - Матери я с детства не знаю. Меня отец воспитывал. Он кузнец. Вкусно! - вдруг воскликнул он, дожевывая кусок, и женщина протянула ему еще. - Мой отец был суровым и молчаливым. Все хотел сделать из меня кузнеца, да только я телом не вышел. Не оправдал его ожиданий. - Был? - переспросила женщина. - Я не знаю, где он сейчас. Я ушел из дома давно уже. - Сколько тебе было? - Двенадцать. Взял из дома кремень да и пошел, куда глаза глядят, когда понял, что кузнецкое дело — не мое. Я люблю дороги и слова. А молот и наковальня — не мое это все, мэм. - И что же потом? - спросила женщина уже из интереса. - А потом я заблудился в лесу, - мальчишка рассмеялся. - Прямо как сегодня! Заплутал и изголодался. Думал, что умру, да только там меня нашла женщина и привела к себе в хижину. Очень добрая женщина, Мария. Генри подкинул еще веток в костер, протягивая к нему ноги ближе, шевеля голыми пальцами. Снятые ботинки давно уже грелись рядом. - У Марии муж Давид. Живут они у болот, что к югу от королевства Ускользающего солнца. Там у них хижина, и они разводят лягушек. Доставляют прямиком к королевскому столу и всем жителям. Так и живут. Это она меня научила про птиц и про то, как они поют. Всякую птицу могу узнать, могу даже подпевать им, - довольно заключил он. - А Давид научил меня, как выживать в лесу, как еду добыть, что съедобно, что нет. Лепешки научил делать. Ну, всякое такое. - Приютили они, значит тебя? - Ну да, хорошие люди, добрые, - Генри улыбнулся, так ему сделалось тепло от этого. - Что же ты не остался у Марии и Давида? - Хотелось в путь, не мог сидеть на месте. Разводить лягушек - тоже не мое, - усмехнулся он. - А что же мать? - Про мать ничего не знаю, - и улыбка его скрылась. - Отец про нее мало рассказывал, хотя мне кажется, что я помню ее лицо. Иногда мне снится, - мальчик запнулся, - как будто она...она спиной ко мне стоит. И я зову ее, и мне кажется, что вот сейчас она обернется, и я увижу ее светлое лицо и вспомню, как она выглядит. Как будто я запомнил ее еще с колыбели. Как думаете, может такое быть, чтобы ребенок помнил мать так рано? Женщина помолчала, задумавшись. Некоторые вещи помнишь, как вчера случились, даже если забыть их скорее хочется. - Наверное, и такое может быть. - Хотелось бы. Мне кажется, что если я увижу ее, то точно узнаю, - добавил он. - Ты поэтому странствуешь, Генри-быстрые-ноги, язык без костей? - спросила вдруг женщина. - Может, и поэтому, мэм, - улыбнулся он в очередной раз ее проницательности. Фиолетовый туман в ее глазах застыл. Костер уже совсем затухал, и Генри проверил ботинки: высохли ли. - Погрел свои быстрые ноги, Генри? - Да, мэм. Но хотелось бы еще немного. Женщина поднялась, опираясь на клюку, порылась в закромах, спрятанных где-то в глубинах одежд, и что-то достала. Поднесла к лицу, понюхала и бросила в костер, и тут же он заполыхал заново. Мальчик только рот раскрыл от удивления: так все это было загадочно и странно. У него даже мысль одна промелькнула, но быть такого не могло. - Знаешь, как поговаривают в этих краях? - спросила его женщина, отвлекая от мыслей. - Держи ноги сухими, а… - А голову ясной, - закончил мальчик за нее. - Знаю, мэм. Как же не знать. Это же королевство Ускользающего солнца: всюду сырость и хворь. Простудишься — зачахнешь, как дерево в болоте. - Все верно, мальчик мой, - неожиданно ласково произнесла женщина. - У меня тут подстилка, пропитанная жиром. Садитесь рядом, мэм, чтобы не промокнуть. Где-то заухала сова, лес наполнялся ночными звуками: кваканьем, стрекотом и потрескиванием костра. Женщина присела рядом, так же протягивая ноги к огню, и только тут Генри заметил, что она босая. Он только хотел у нее спросить, как она может идти так без обуви, но она его опередила с вопросом. - А знаешь ли ты, отчего королевство так зовется? - Как не знать! Эту сказку каждый ребенок с пеленок уже знает. - Расскажешь мне? - Отчего нет? С удовольствием! Я же Генри — язык без костей, быстрые ноги, - широко улыбнулся он. Женщина прислонилась к дереву, и мальчик начал сказ. Давным-давно, когда магия еще была в этих краях, стояло у моря королевство, да такое красивое, что глаз залюбуется. Да не только красивое, но и богатое: и море рыбаку улов давало, и леса полны были зверьем для охотника, и поля колосились от урожаев. А если забраться на самый пик горных холмов, что у моря, так такая красота открывалась взору, что дух захватывало. И каждый день солнце поднималось из-за леса, освещало всю эту красоту, давало людям свет и тепло для урожая, катилось по голубому небу, доставая лучами до самого темного угла, всех согревая. А к ночи окуналось в море, чтобы назавтра опять появиться на ясном небе. И как-то раз пришел странник из чужих земель, да оказалось, что самый настоящий колдун. Давно про него недобрые слухи ходили, о его коварстве, о том, как черство его сердце, как зол он на весь мир. И всюду, куда он приходил, приносил он холод да беды. Было велико его мастерство в делах чернокнижных, и боялись люди его, хотя, поговаривают, что многие приходили к нему с просьбой, да только больше теряли при этом. И пришел он в наши земли, в наше королевство. Да только ясное солнце и на него поглядело и лучом прямо вот сюда, в самое сердце ударило. И ушла злоба, разгладилось его лицо, вдохнул он полной грудью воздуха с цветущих полей. И понял колдун, что вовсе не жил до этого, а просто жизнь свою прожигал за маской злости и ненависти к людям. Влюбился он в солнце всей своей темною душою и каждое утро ждал, как вновь оно появится на небосклоне и приласкает его своими лучами. Но каждый вечер солнце ныряло за горизонт прямо в море на всю ночь, и затаилась в колдуне ревность. И крепла она день ото дня, зрела в нем, и сердце его вновь наливалось злобою. Не хотел он ни с кем солнца делить, не мог никому этого позволить. Осерчал он вконец и наложил проклятье, самое сильное, потому как всю свою любовь к солнцу в ненависть обратил. Люди слышали, как выкрикивал он слова гневные, видели, как небо над ним разрывалось молниями. И легло проклятье на все королевство. И больше не стало солнце выглядывать. А колдун пропал, как только понял, какое несчастье сам себе сотворил. С тех пор солнце даже на четверть не показывается, а все время будто скользит вдоль горизонта. Небо больше никогда не было голубым, а только желтым да красным, как ревность в сердце колдуна. Только рассветет, как сразу будто закат, а за ним и темная ночь, как злоба в сердце колдуна. Стало холодно и сыро в королевстве: по краям его болото окружило, пропали урожаи, ушел зверь из леса. Люди стали болеть да гибнуть от голода. Королевская семья стала разыскивать колдуна, чтобы вернуть все вспять, да только никто не видел его после того проклятья. Колдун как сам себя проклял, а не только любимое солнце. Тогда стали разыскивать всех магов, колдунов да ведьм. Обозлились люди проклятого королевства и устроили им кровавую расправу, истребили почти всех, кто владел магией, да только не вернуть им было солнца, которое скользит, но не выглядывает. С тех пор королевство так и прозвали — королевство Ускользающего солнца. А магии с тех пор не стало в этих краях. - Вот такая вот сказка, мэм, - закончил мальчик и глянул на сидящую рядом с ним женщину. Но только заметил, как та быстро смахнула с щеки будто слезу, хотя лицо ее было ровным и безмятежным. - Хорошо говоришь, складно, - ответила она тихо. - Да только вот ошибся ты кое в чем. - Не может быть такого! - воскликнул он. Генри хоть и мог приукрасить кое-что, но суть-то он точно передал. Да, ясно было, что это большое иносказание, и что солнце — вовсе не солнце, а женщина, в которую колдун влюбился. Он сам так слышал, когда рассказывали, а этому сказу уже больше ста лет. Да и тем более, это же сказка: какие в ней могут быть ошибки? И женщина ему ответила: - Все верно ты сказал, кроме одного: был это не колдун, а колдунья, что проклятье наложила. Мальчик так и застыл опять, раскрыв рот. Неужели она имела в виду, что колдунья влюбилась в женщину? - Да ты и правда юн еще совсем, - заметив его смятение, произнесла женщина, усмехаясь. - Вовсе нет, - запротестовал мальчик, - думаете, я о таком не знаю? Я знаю, что так тоже может быть. Я много чего на своем пути видел. Просто это же… это же сказка такая! - оправдывался он. - Ладно, Генри-быстрые-ноги, - успокаивала его женщина, - спасибо тебе за сказку. Теперь и отдохнуть можно. Сквозь сонные веки Генри наблюдал, как тлели последние угольки, и замутненное сознание рисовало ему то ли рассвет, то ли закат, как бывает, если ты живешь в королевстве Ускользающего солнца. Ускользающего, как облик матери, что оставила тебя одного с отцом, от которого не было ни любви, ни ласки. Мальчик что-то бормотал, и губы его медленно шевелились, пытаясь сложиться в слово. Женщина склонилась над ним, заглядывая будто внутрь мыслей, вглубь сна. Наверное, снилась ему мать, как и всегда. И очень ему хотелось, чтобы та обернулась к нему лицом. Женщина достала из-за пазухи иссушенной травы, перетерла в пальцах и дунула мальчику прямо в волосы надо лбом. Пусть сбудется сон. Мальчик ей достался добрый, приветливый, хоть и не в меру любопытный и может, чуточку болтливый. Но сам собой очень светлый и милый. Бедный, досталось ему в этой жизни: словно тот птенец, что вывалился из гнезда. Да разве не все мы птенцы, потерянные в этом дремучем лесу? Все когда-то повываливались: кто в двенадцать, кто в восемнадцать. Беда в любой момент может нагрянуть, готовы мы к этому или нет. Да хоть ты уже взрослая и сильная женщина, повидавшая немало на своем пути, все равно что-нибудь нагонит тебя и вытолкнет из самого уютного гнезда. Мальчишка ворочался, и птичка на груди перекатывалась. Женщина еще раз дунула ему прямо в лоб и зашептала слова, доступные только ей одной. Пусть сбудется сон ему в награду и в утешение.

***

Генри видит женщину прямо перед собой: она стоит спиной, светлые волосы струятся по спине волнами. Он знает, что она улыбается, и хочет увидеть ее улыбку. Сейчас он позовет ее, и она обернется, и улыбка эта достанется ему. «Мама», - произносит он, и вот она оборачивается. Он знал, всегда знал ее лицо: светлое, как солнце, радостное и чистое. Но вот лицо меняется, и видит он перед собой женщину, что вела его сегодня целый день за собой вдоль деревьев и болот. И мальчик понимает во сне, почему лик матери все время ускользал: потому что всегда его воспитывали две женщины, а не одна. Потому лицо меняется на другое, но обе они улыбаются ему попеременно, по очереди склоняются для поцелуя в лоб, прямо туда, куда женщина дунула ему волшебное зелье. Они сменяют друг друга, как день и ночь, как солнце и луна, но всегда рядом с ним, как ясное солнце в самые сложные времена, как луна, освещающая самую темную дорогу, коих он прошел уже немало. «Мама», - произносит он опять. И женщина слышит, как рядом мальчик бормочет во сне, ворочаясь. Видимо, сон пришел долгожданный. Но она все еще не смотрит своих грез, хотя знает, что будет там. Ей все время снится одно и то же: ее собственное проклятье, от которого не уйти, потому что всегда оно с тобой, в твоей голове. И как только сомкнет женщина глаза, что видят дальше яви, пряча фиолетовый туман за уставшими веками, так вновь все это станет перед ней. Непонятные ей образы, напоминающие о том, что она сотворила своими же руками, своими же словами. Женщина закрывает глаза. - Мама, - зовет мальчик радостно, но затем уже тревожнее, чуть не вскрикивая: - Мама!

***

- Мама! Мама! Тишина в ответ. - Мама, ты тут? Ты дома? Реджина открыла глаза. За окном светло. Сын зовет ее. - Мама, ты тут? - раздается уже ближе. - Зелена звонила, искала тебя! Реджина вскакивает на кровати, тревожно проверяя время. Четыре часа, восемь минут. Кажется, задремала. Она выходит из своей комнаты, как в тумане, потирая глаза и встречает Генри с телефонной трубкой в руке. - Мам, ты спала? Извини, я не знал. - Ничего, я уже встала. Что-то случилось? - Зелена звонила, сказала, что Мэри Маргарет вас зовет к себе. Там у нее какие-то важные новости. Реджина подходит к сыну ближе, кладет руку на плечо, щупая, проверяя. - Что такое, мам? Ты странно выглядишь? Ты в порядке? И тут же раздается дверной звонок. И еще один. Это Зелена. Реджина все это знает.

***

Они идут знакомой дорогой. Сестра что-то утаивает: болтает о чем-то другом, но будто что-то знает. Реджине кажется, что она и сама что-то знает, как будто все это уже было. Тропинка к дому Мэри Маргарет и Дэвида. Она все это видела. Конечно же она все это видела: ходила этой тропой столько раз, прямиком к Эмме, решая очередную загадку или выручая близких из беды. Только откуда такое тревожное ощущение? Она пытается прибавить шаг, чтобы согнать с себя это, но ноги не хотят идти быстрее, как будто она завязла. Как в болоте, как во сне. И от этого руки холодеют и сыреют. Зелена жмет на дверной звонок, вдавливая палец, и он раздается птичьей свиристелью, знакомой звонкой веселой мелодией. Реджина стоит как вкопанная. Что-то не так. Что не так? Эмма открывает двери, и так радостно ее видеть, но только лицо ее какое-то смущенное и грустное. Прячет глаза, приглашает их войти, а там хлопочет Мэри Маргарет, веселая и довольная суетится. Зачем они здесь? Какие новости? Реджина смотрит только на Эмму, в ее глаза, которые та упорно опускает. «Эмма, посмотри на меня», - умоляет Реджина. Она-то должна ее понять, услышать ее: что-то здесь не так! Здесь скрыта какая-то большая ложь, ловушка, какая-то угроза, она чует ее. Мэри Маргарет с Дэвидом за ее спиной, обсуждают какую-то еду, какое-то меню. У Дэвида в руках бутылка шампанского. Зелена хватает Эмму за руку, радостно восклицая. - Это кольцо! Это же кольцо! И только теперь Эмма поднимает глаза: - Крюк сделал мне предложение, - произносит она скромно в сторону Зелены, хотя смотрит на Реджину. Зелена радостно бросается на Эмму, обнимая, поздравляя. «Крюк сделал мне предложение», - как гром среди ясного неба. Вот зачем они здесь. Вот к чему все эти хлопоты. Реджина застыла. Где-то на фоне щебечет Мэри Маргарет, раздается выстрел бутылки шампанского. А Эмма смотрит на нее. «Скажи что-нибудь, отомри». Но Реджина не может. Она замерла, завязла, потонула. «Она ждет. Скажи что-нибудь! Скажи!» Язык онемел, ноги деревянные. Как глупо! Черт! Они остались вдвоем у порога. И дверь еще открыта. Убегай! Уходи! Скройся! Это все неправда! Так не может быть. Эмма так не может. Почему она молчит? Это не так! Но кольцо у Эммы на руке, на пальце. А Эмма перед ней, тоже как вкопанная. И Реджина обнимает ее, просто чтобы проверить, что все это не сон. Живая Эмма, из плоти и крови, с ее запахом, ее волосами. Только больше не ее Эмма. И Реджина растворяется в фиолетовом тумане. Прочь отсюда, из этой лжи! Ноги сами несут ее в склеп, в тайное убежище. Там где она всесильна, и все под ее контролем. И злая колдунья занимает трон. Раскидать все, разбить, снести дочиста! В стенку склянки, выпотрошить все наружу, разлить, уничтожить. Хрустит стекло под ногами, и смешиваются зелья. Реджина хватает разбитые склянки, и кровь струится по ее рукам, капая красным в зелья, что разлиты под ногами. От гнева боль не чувствуется, только та, что внутри нее: клокочет в ней волшебным варевом. «Сделай это! Дай волю чувствам», - велит ей злая колдунья, и Реджина кричит от гнева, от ярости. - Ненавижу! Ненавижу все! Всех вас ненавижу! И очередная склянка летит в стену. Гневается Реджина, и лицо ее свирепеет от этого: глубокие полосы ложатся на лоб, раздуваются ноздри от ярости, и чернеет сердце от злобы. Ревность застилает глаза, и она больше ничего не видит ясно. Реджина вызывает злую колдунью сама: «сделай это!» И Реджина смотрит на все, как сквозь туман: как сидит она на полу, и плачет, и смеется, и сходит с ума от горя, и заходится в крике. - Будьте вы все прокляты! Все вы! И ты — Эмма Свон! Будь проклята ты и все твое семейство. «И я вместе с тобой. Будь я проклята», - заканчивает за колдуньей Реджина, и фиолетовая дымка застилает все вокруг.

***

Мальчишка давно уже поднялся и ковыряется у болота, что рядом с полянкой. Женщина поглядывает на него, пока разводит костер: как бы он там не потонул, с него станется. Солнце уже приподнялось и красным заревом освещает все вокруг. Вечный рассвет-закат в королевстве Ускользающего солнца. - Что это? - спрашивает женщина, указывая клюкой на то, что мальчик принес с собой. - Рогоз. Мы вчера из него лепешки ели. Будет вкусный завтрак. Давид меня научил, сейчас я вам приготовлю. Он ловко счищает грязь, ножиком срезает лишнее, поглядывая искоса, как костер опять заходится под руками женщины, рассматривает старые шрамы на руках. Она опять босая, видит он. - А можно вас спросить? - осторожно спрашивает он. - Ну, спроси, там видно будет. - А почему вы босая? Женщина ухмыляется. - Я уже столько башмаков истоптала, что ничего мне не страшно больше. Да и тут же мох кругом — ногам не больно. - Много путешествуете? - Можно и так сказать, - ответила женщина уклончиво. Мальчик покачал головой и опять пустился в расспросы: - А можно еще кое-что спросить? - Что у тебя еще, Генри-быстрые-ноги, язык без костей? - улыбнулась женщина. - А вы колдунья? Женщина замерла на секунду, только фиолетовая дымка еле зашевелилась в ее глазах. Или мальчику показалось. - Ты же знаешь, что все это — сказки для детей. Сам же вчера говорил, что нет больше волшебства в этих землях. - Ну, а может вы из других земель? Сами же сказали, что много путешествуете. Вы не бойтесь, я никому не скажу. Женщина посмеялась в ответ, но ничего не ответила на вопрос. - Как тебе спалось, Генри? - Спал я хорошо, только не помню, что снилось. Знаю только, что что-то хорошее. И светлое. Они уселись завтракать: дорога неблизкая, до следующего королевства еще день пути. Надо бы им уже собираться. - Сыграешь мне что-нибудь, Генри? Мальчик вытер руки об штаны и сразу потянулся к птичке, что на груди висит. - С радостью, мэм. Я еще вчера хотел, но я и так вам, наверное, хлопот доставил. Женщина добро улыбнулась, и Генри принялся за игру. Птичка запела той мелодией, что была знакома ему еще с детства. Может, мать ему ее пела, может, услышал где, да так и прилипла к нему, что теперь всегда хочется ее играть. Веселая, озорная мелодия переливалась, радовала сердце. И лицо женщины разгладилось, пока она слушала, пока смотрела, как мальчик закрывал глаза от удовольствия и выдувал мелодию из своей игрушки. Так и пошли они дальше, по тропинке вдоль болот под красным светом Ускользающего солнца.

***

- Знаешь ли ты, что делать, если в болото попал? - спросила женщина. Тропинка под ними совсем мягкой стала: где кочка с осокой, где ямка мховая с лужицей болотной. - Знаю. Надо палку, чтобы щупать, что там дальше. А если попал уже в болото, то надо с этой же палкой лечь так, чтобы сразу не засосало. И почти не двигаться, - мальчик замер, показывая как. - А потом скинуть с себя все лишнее и медленно ползти обратно. Но если сильно засосет, то без помощи не справиться. - Это верно, Генри. Иногда без другого не справишься, если болото засасывает. - Еще я слышал, что болото хранит людей, которых засосало. Иногда можно найти человека, который давно уже утонул много лет назад, а выглядит как живой почти. - Страсти какие! - Клянусь вам! Мне Мария говорила, что сама такое видела. - Что тебе еще Мария сказывала? - Еще говорила, что колдуны и колдуньи многие ушли в болота, потому что люди там гибли, а им все нипочем. И они заманивают их блуждающими огоньками, прямо в болото. - Вот, значит, откуда у тебя все эти мысли бредовые про колдунью? - догадалась женщина. - Ну, если честно, я сам догадался. Видел, как вы огонь разводите: слишком ловко у вас получается. - Это все опыт, Генри, нет тут никакой магии. Скоро сам таким станешь. - Колдуном? - спросил мальчишка, шутя, и оба рассмеялись. - В этом мире и такое возможно, - проговорила женщина, и Генри задумался. - А есть еще миры? Мария говорила, что на самом деле миров очень много, и колдуны могут по ним путешествовать. Это правда так? - Мне откуда знать? Может и так. Я не знаю, что там тебе Мэри наговорила. - Мария, а не Мэри, - поправил ее мальчик. - Да, верно, Мария. Что, Генри, язык без костей, вкусные лягушки у них были? - Очень. Я сегодня наловлю нам на ужин. Сами узнаете. - Сыграй мне еще, Генри, на своей птичке. И мальчик заиграл весело, и косичка его подпрыгивала в такт бодрым шагам. Иногда ему тоже хотелось стать легким, как и эта мелодия, как птица: расправить крылья и взлететь над королевством Ускользающего солнца, заглянуть за горизонт, за море, где солнце скрывается и спросить у него: «зачем ты прячешься? Выходи, вернись обратно! Здесь все тебе рады, мы скучаем без тебя. Стань ласковым опять, ускользающее солнце». Так пел мальчик, так слышала женщина. «Вернись обратно, прости меня. Все отдам, верну обратно свои слова, что слетели в порыве гнева. Больше не буду жадничать, не буду горевать. Свети всем, а не только мне, только не скрывайся за морем, не тони в его волнах. Буду рада тебе, что бы ты себе не выбрала!» И смолкла мелодия, и каждый думал о своем.

***

- Знаете, говорят, что если пройти вкруг земли, то можно найти места, где солнце светит всегда, - сказал Генри в задумчивости. - Знаю, Генри, знаю. Сама ищу такие места. - А вы много где бывали? - Бывала там, где вечная ночь стоит, где ветра сдувают любую жизнь, где только камень и песок. Была и там, где только вечная сырость... - Вы про наши земли? - заметил мальчик, и женщина развеселилась. - И наши земли все исходила. Была и там, где вечный огонь горит, да только не от солнца, а из самого центра земли жар идет. Тоже нет жизни никакой. Много где была, но до солнца не доставала. - Я бы тоже хотел путешествовать. Не только здесь, - пояснил Генри, - а везде, где глаз достает, куда ноги донесут. Иногда я думаю: бросить все и идти, куда хочется. - А куда тебе хочется? - Дальше на юг, вкруг земли. Буду идти и рассказывать всем сказки про наши земли, про наш быт, а они мне — свои. Так и буду жить. - Ноги не жалко? Будут они у тебя без костей, а не язык. - Нет, - рассмеялся мальчик и тут же притих: - Слышу, лягушек рядом много. Пора и привал сделать. Много миль они уже прошли, скоро и граница королевства.

***

Кругом болото, со всех сторон. Где-то кричала выпь, и от этого было жутковато. Женщина, уже не скрываясь, ловко развела костер одним только махом руки. Генри молча наблюдал, ничего не спрашивал: все хотел посмотреть, что колдунья еще может. Лягушки жарились над костром, только лапки торчали. - Знаете, я думаю, что так нечестно, что в сказке — колдун, а не колдунья, - начал мальчишка разговор. - Да большая ли разница? - Конечно, большая. Это же важно! Женщина только фыркнула в ответ, расправляясь с ужином. - В словах огромная сила, мэм. Словом можно утешить, обрадовать, развеселить. - Словом можно ранить, - неожиданно резко продолжила женщина. - Можно столько боли принести словами. - И доброго тоже, мэм! Слова могут быть очень сильными и важными, - заспорил мальчик. Женщина замолчала, уставившись в огонь, и фиолетовый туман побежал по ее глазам. Она и так знает, какую силу несут слова, особенно если есть у тебя власть, которой нет у других людей. - Я знаю, Генри, знаю. Я же не спорю с тобой, мальчик мой. И Генри, собиравшийся перечить, замолчал. Так хорошо ему становилось, когда эта женщина так к нему обращалась. - Это вы та колдунья? - высказал он вслух свою догадку. - Я видел, как вы плакали вчера. Никто не просит сказок, от которых плакать хочется. Людям хочется веселья или интересного, а слез никто себе не желает. Это вы заколдовали все королевство и солнце тоже. Как приговор прозвучали его слова. Колдунья закрыла глаза, и слеза опять покатилась по ее щеке, и мальчику стало ее жалко, даже несмотря на то, что это оказалось правдой. Не зря же она сейчас плачет. Наверняка она и сама жалеет, что натворила. Сколько она ходит по этим болотам? Сколько лет прошло с тех пор? Он всю свою жизнь слушал эту историю, а до этого ее еще сто лет как сказывали. Колдунья, что сама себя прокляла и свою любимую. - Как расколдовать солнце? - спросил мальчик шепотом, и женщина уже не сдерживала слез. - Не знаю, Генри, не знаю, мальчик мой. Столько я уже испробовала, столько слов волшебных сказала, ничего не работает. Проклятье непросто снять, надо что-то посильнее волшебства. Фиолетовый туман в ее глазах зашевелился и пошел кругами, пока она говорила. - Надо мне искупить свою вину полностью, истоптать сотни дорог, прожить тысячу жизней в каждом из миров, вернуться сюда и найти само солнце. Я держу путь на юг, прямиком к нему вкруг земли. Мальчик следил внимательно за ее глазами, за руками, которые теребили кору на клюке с багровыми пятнами, отщипывая щепки и швыряя их в костер, отзывающийся на каждое слово женщины. - А ты завтра отправишься своею дорогою в королевство и доставишь новости. И никому не скажешь слова об этом. Ясно тебе? - закончила женщина, утирая слезы. Мальчик промолчал в ответ, глядя в пляшущий огонь. Все еще жалко ему было бедную женщину. Сам он по себе знал, что значит утрата близкого человека. - А какая она была? - стало ему вдруг интересно. - Довольно об этом, Генри, - поставила она точку. - Нечего старое вспоминать на ночь глядя. Мальчик глянул по сторонам, туда, где кончается сияние огня, где голодная темнота захватила все вокруг, пожирая. - Если расскажете мне, я переделаю сказку. Буду говорить, как было, а не как люди переврали. Женщина задумалась на секунду, вспоминая лицо, что каждую ночь ей видится, и вдруг дым в ее глазах рассеялся. И ясным взглядом она смотрела прямо на мальчика, пока губы шептали слова на неизвестном ему языке. Ничего он не понимал, но видел четко, как сам смотрел. Стояла перед ним женщина: сильная, как скала, упрямая, как волны неспокойного моря, светлая, как само солнце, храбрая, как воин, верная, как близкая подруга, другая, как из чужого мира, свободная, как птица. Только задорная улыбка показалась ему знакомой. Так молвила ему женщина, так видел мальчик. Он тронул птичку на груди, и мелодия сама зазвучала в голове. Она звала его в родной дом, к колыбели, где лежал младенец. Мать качала колыбель и пела ту мелодию, с любовью смотрела на свое дитя. И мальчик закрывал глаза, засыпая, пока качала его колыбель. Но сквозь сонную дрему смотрел он на мать, чтобы запомнить два лица, которые сменялись над ним, как день и ночь, как солнце и луна. И плыла мелодия в два голоса, унося все его печали и беды. Генри спал, прислонившись к дереву. Рядом сидела женщина, глядя в сторону Ускользающего солнца, хотя вокруг было темно, и только голубые блуждающие огоньки мельтешили на болоте, зазывая путника туда, откуда не выбраться. Женщина смотрела мимо них, и губы ее безмолвно шевелились. - Прости меня. В словах спрятана великая сила: может причинить боль, может утешить. Слова могут нанести такой урон, что никаким заклятьем не снять. Рядом мальчик зашевелился, чтобы позвать ту, что стоит у колыбели. - Мам, мама! И женщина вздрогнула.

***

Реджина вздрогнула и открыла глаза. Сын зовет ее. - Мама, мама, ты тут? Реджина вскакивает и смотрит на часы, хотя знает, сколько там указано: четыре ноль восемь. - Мам, - раздается уже ближе. - Зелена звонила, искала тебя! Реджина вскакивает с постели и бежит навстречу сыну, сжимая его изо всех сил. - Мам, ты в порядке? - смеется Генри. - Зелена звонила, сказала, что... - Что Мэри Маргарет нас зовет, что у нее для нас важные новости, - заканчивает за него Реджина, и Генри замирает, роняя телефонную трубку из рук. И тут же раздается дверной звонок.

***

Знакомая дорога ведет их к дому Мэри Маргарет и Дэвида. Там Эмма. У нее будет печальное растерянное лицо. Реджина не слушает, что говорит сестра. Ей надо придумать, надо сообразить, как положить этому конец. Как выйти из круга? Солнце всегда восходит на востоке и садится на западе. Море проглатывает его каждый вечер. Ноги не хотят идти ни быстрее, ни медленнее, как по песку во сне, только мысли в голове мечутся как молнии. Зелена жмет на дверной звонок, птичья свиристель радостно зовет тех, кто за дверью. Сейчас Эмма откроет дверь и встанет перед ними, опустив взгляд. Там будут Мэри Маргарет и Дэвид. Шампанское, обсуждение меню, суета. Скоро будет пир на весь мир. Она может не ждать, пока откроется дверь: убежать прямо сейчас. «Сразу в склеп», - шепчет ей злая колдунья, но Реджина гонит ее прочь. Она не может сделать и шага, как в каком-то дурном сне. Вот и Эмма. Зелена хватает ее за руку, радостно восклицая. - Это же кольцо! «Держи себя в руках», - спорит Реджина с колдуньей, сама с собой. - Крюк сделал мне предложение, - произносит Эмма тихо, и Зелена бросается ее обнимать, поздравляя. Реджина смотрит на эти объятия, на лицо Эммы, на этот взгляд для нее. Сейчас будет ее очередь. Шаг навстречу, обхватить руками, позволить себе прижать, позволить прижать себя. Не отпускай ее. Останься здесь, в этих объятьях. Вот так — это долго, или она может позволить себе еще? Ведь Эмма ее подруга, та, что простояла с ней плечом к плечу столько битв. Та, что приходила утешать, даже если Реджина не просила. Та, что волновалась каждый раз, когда Реджина сбегала с любого пира, где ей не рады, которая догоняла и просила остаться. «Останься, Реджина». «Останься, Эмма». Да, Реджина может обнимать Эмму, сколько ей захочется, сильнее прижимая к груди. Услышь, как стучится сердце: как птица в клетке, что рвется в небо. Ладони скользят по спине, еще крепче притягивая. И Эмма отвечает ей тем же. «Крюк сделал мне предложение». Свободную птицу не удержать. Море проглотит солнце, но завтра оно опять появится на небе. Реджина отрывается от Эммы, силясь не расплакаться прямо тут же. Чертово лицо не хочет улыбаться, а злая колдунья уже ликует. Но Реджина не исчезнет, как в прошлый раз. - Эмма, я… я так рада за тебя, - выдавливаются вымученные слова. - Я желаю тебе счастья. И руки сами хватаются за плечи Эммы. - Будь счастлива, Эмма Свон. Этого будет достаточно. Можно даже и поплакать. Как будто от радости. Бутылка шампанского выстреливает, и все обращают взоры к Дэвиду. Бокалы наполняются. Вот теперь можно и уйти, пока никто не видит. Пир, на котором тебе не рады. Радость других, которая тебе неведома. Только Эмма оборачивается ей вслед.

***

Реджина несется прочь, почти бежит. Куда идти, что делать? Домой. Там сын. Обнять его крепче, не показывая лица. Но он все видит, все чувствует. «Не пугай мальчишку, уходи!» - велит ей колдунья, и Реджина скрывается из дома. Только не в склеп, только не туда! В мэрию тоже нельзя. Там в сейфе зелья. Подальше от магии. Руки так и чешутся. Что с ней творится? Как это унять? Сесть в машину, ехать, куда глаза глядят. Туда, где никто ее не услышит — по лесной дороге к обрыву. Реджина заглушила мотор. За обрывом виднелся Сторибрук, который она сделала своими же руками. Так же, в ярости, в гневе, мести ради. Знала бы она, во что это ей выльется. Но она не смотрит на город, уткнувшись в руль, плачет. И всхлипы переходят в рыдания, в крики, в ругань. «Дай себе волю», - просит колдунья, и Реджина воет без слов, затыкая рот руками. Не проронить ни слова, сдержаться! «Дай волю чувствам!» - требует злая колдунья, и Реджина шепчет. - Будь ты счастлива, Эмма Свон. В этом мире и во всех остальных. Не будет проклятья, не будет магии. Самая волшебная магия всегда была перед ней: каждый день, начиная с того самого момента, когда Эмма появилась на пороге ее дома, когда пересеклись их дороги. А когда стало совсем близко, стало страшно: лишь бы не обжечься еще раз. И все ее слова, такие важные: «ты нужна мне», «я тебе верю», «вдвоем у нас получится», «останься». А прикосновения перестали быть дружескими, стали как огонь. Реджина гнала от себя мысли, но Эмму прогнать от себя не могла. Ту, что поверила злой колдунье, что вытеснила злобу из ее сердца и заполнила другим. Все стало ясно, когда Крюк появился на горизонте, и мысли уже было не заглушить. «Ты ревновала, Реджина», - убеждает ее колдунья, и Реджина кивает головой в ответ. Ревновала и терпела. Искала утешения в чужих руках, уговаривала себя, но только ничего не помогало. «Он ее заберет: уплывет вместе с ней, как и мечтал всегда», - не унимается колдунья. - Не уплывет, - убеждает себя Реджина,- не бросит же она сына. «Будешь его использовать, как прикрытие? Когда-нибудь все равно уплывет. Это же Эмма: на месте не сидит. А пока не уплывет, будешь видеть каждый день, как она счастлива! С ним, не с тобой. С ним! Убей его!» - слышит Реджина настойчивый голос в своей голове. Надо было сразу это сделать: у нее было столько шансов в каждом из миров. Рука сжимается в кулак, будто сердце уже там. Вырвать его из груди, раскрошить в золу. - Не буду я его убивать, - неуверенно произносит Реджина, - иначе как я буду в глаза ей смотреть. «Тогда смотри на ее радость и терпи! Она и на свадьбу тебя позовет. Как ты будешь это терпеть? Отдашь любимую этому жалкому пирату, который и мизинца ее не стоит!» Реджина опять плачет, утыкаясь в руль. Хоть бы это кончилось скорее, хоть бы заткнулась злая колдунья в ее голове. Лучше она сама себя проклянет, чем причинит зло Эмме Свон. «Больше никогда не произнести тебе эту фамилию, никаких мисс Свон, никакой Эммы», - давит колдунья. - Замолчи, ведьма! Замолчи! - бьет Реджина по рулю, и тот жалобно попискивает. В ответ слышится сигнал другой машины. Реджина оборачивается: желтый жук маячит вдоль деревьев. Черт, это же Эмма! Реджина смотрит на себя в зеркало: она все зареванная, с лицом ничего уже не сделать. Да и стоит ли? Эмма выскакивает из машины, радостно помахивая ей рукой, стремительно приближаясь, но когда подходит ближе, лицо ее меняется. - Реджина, ты в порядке? Что с тобой? - обеспокоенно спрашивает она, но Реджина не знает, что правильно ответить. Что Эмма тут забыла? Почему она здесь? Эмма усаживается в машину, пока Реджина судорожно придумывает, что ей сказать. Дверца хлопает. - Что ты...что ты тут делаешь, Эмма? - Я тебе везде искала: и дома, и в офисе, и в склепе. Генри взволнованный. Что случилось? - Ничего, - отворачивается Реджина, чтобы не показывать заплаканного лица, - просто захотелось побыть одной, подумать о своем, - говорит она почти что правду. Эмма не верит ей. Похоже, конечно, что Реджина хочет подумать, и здесь отличное место для этого: сама Эмма не раз сюда приезжала, чтобы уединиться. Вот только нужно ли Реджине быть сейчас в одиночестве? Да и тем более, Эмма сама ее искала: у нее есть вопрос, один большой и куча маленьких. Она думает, как начать, подыскивая слова, теребя брелок на ключах. Пальцы Реджины отстукивают дробь по рулю. - Ты назвала меня по фамилии, - произносит Эмма. Реджина не выдерживает и поворачивается к ней: неужели это то, зачем Эмма ее искала? Но тут же ловит тревожный взгляд Эммы и, вспоминая, как выглядит ее лицо, прячет его опять. - Просто это странно, - продолжает Эмма, - обычно ты зовешь меня так, если, ну, злишься там или когда дело очень серьезное, - мнется Эмма, но тут же возвращается к тому, что тревожит ее больше остального сейчас. - Реджина, ты же плакала. Что стряслось? Она кладет ладонь на руку Реджины, и дробь замолкает. По руке пробегает змейка напряжения, как легкая щекотка. Эмма знает это ощущение: оно случается каждый раз при их прикосновениях. Магия, которая всегда была между ними. - Ты же знаешь: что бы ни случилось, все можно решить, - спокойно проговаривает она, стараясь звучать убедительно. Реджина напрягается, сжимая руль, и Эмма это чувствует. Реджина всегда ее отталкивает, когда Эмма совсем близко. Но только сегодня она так ее обнимала, что Эмме теперь не страшно сделать еще одну попытку. Она легонько сжимает пальцы и говорит совсем тихо. - Все можно решить, Реджина. Что у тебя случилось? Реджина оборачивается опять и впивается в нее взглядом. Что у нее случилось? У нее случилась Эмма: приехала в город, перевернула все с ног на голову, поменяла ход вещей и саму ее. Вот что у нее случилось. Она этого никогда не посмеет сказать. «Крюк тебя не достоин», - большее, на что она способна. И сейчас это будет совсем неподходящим. Да и к черту его! - Знаешь, Эмма, я не смогу прийти к тебе на свадьбу, - глухо произносит Реджина, решаясь, и сама не верит, что сказала это. И пальцы Эммы соскальзывают с ее руки. - Это не страшно, Реджина, - странно посмеивается она. - Я думаю, что свадьбы не будет, - произносит она в сторону. Реджина не верит услышанному. Как такое может быть? Что это значит? Она всматривается в Эмму, пытаясь разгадать, и теперь та прячет глаза, как и сегодня на пороге дома родителей. - Но почему? - не выдерживает Реджина. Злая колдунья тоже желает знать. Она все еще таится рядом, хотя и молчит. Как же шампанское и меню? Как же большие радостные новости? Как же пир на весь мир? - Потому что некоторые вещи становятся понятными не сразу, наверное, - пытается объясниться Эмма. Она опять теребит брелок, уставившись на собственные руки. Черт, как бы все это сказать? - Понимаешь, Крюк позвал меня с ним в плавание. Ему тут не сидится, видимо. Веселый Роджер ему дорог, - смотрит Эмма вдаль, где перед ними раскинулся город. Солнце катится к закату, и небо окрасилось в нежно-розовый. - Дороже, чем ты? - подталкивает ее Реджина. - Дело не только в этом, понимаешь? - спрашивает у нее Эмма, умоляя Реджину взглядом: «пойми!» Но Реджина только молча хмурится в ответ. Видимо, не понимает. - Просто я не такой человек, наверное, - решается Эмма. - А какой ты человек, Эмма Свон? - спрашивает Реджина, и Эмма опять улыбается этому «Свон». - Кажется, я не семейный человек, - опять странно посмеивается она. Реджина ухмыляется: - Хочу тебе напомнить, что ты воспитываешь тут сына уже как шесть лет. - Вместе с тобой, - добавляет Эмма тихо и смотрит на Реджину исподлобья. От этого взгляда Реджине становится тесно: мало места в машине, слишком тесно в груди. Хочется расстегнуть пуговицу, развязать шарф, вдохнуть глубже. - Понимаешь? - выпрашивает Эмма. - Видимо, я именно такой человек: несемейная Эмма, которая хочет продолжать то, что она делала, воспитывать сына в этом городе. Вместе с тобой. Реджина никуда не может деться от этого взгляда, от Эммы, с которой она заперта в собственной машине. Ей не верится: ей хочется кричать, но теперь не от горя, а от радости. Она застывает на месте, пока Эмма продолжает: - Хочу решать проблемы, которые на нас сыплются. Вместе с тобой. Хочу продолжать учиться магии. У тебя. Хочу приходить к тебе в офис, чтобы заставать там тебя за твоими важными мэрскими делами и звать тебя на перерыв. Эмма отворачивается, уставившись в окно, не зная, как ей расценивать слишком долгое молчание Реджины. Может, она сказала лишнее? - И я бы говорила тебе: «шериф Свон, вы опять пришли на час раньше?» - тихонько добавляет Реджина, и Эмма оборачивается к ней, улыбаясь: - Только не зови меня по фамилии, Реджина. Это слишком серьезно. Слишком серьезно, как и «я желаю тебе счастья, Эмма Свон»: вымученное, через силу. Как сегодня, когда Реджина обнимала ее, поздравляя. Нет, не обнимала: сжимала сначала сильно, потом нежно, потом не хотела отпускать, хотя время обычных дружеских объятий давно кончилось. - И когда Крюк позвал меня, я все это поняла, - заключила Эмма. Вот и все, что она хотела сказать. Но больше всего ей хотелось знать, что про это думает сама Реджина. - Я сомневалась еще вчера, но сегодня, когда ты обняла меня, все стало так ясно. Ты понимаешь меня, Реджина? - Я думаю, что да, - улыбнулась Реджина в ответ и положила руку поверх бренчащего брелка, который Эмма все еще продолжала теребить. Реджина почувствовала легкое покалывание, как было каждый раз, когда магия пробегала между ними. Между ними всегда было много больше, чем просто магия. Рука Эммы расслабилась и потянулась навстречу. Кольца больше не было. - Мне тоже стало все ясно, Эмма Свон, - уже серьезней добавила Реджина. Почему некоторые вещи становятся явными только в самый критический момент? Только когда дальше уже некуда шагать? Почему нельзя поговорить сразу? Найти момент между всеми этими кадрами в жизни, передышку между схватками, на обеде вместо обсуждения очередной проблемы? Вопросы повисли в тишине, пока небо становилось темнее, окунаясь в фиолетовые разводы. - Почему все так сложно, Реджина? - спросила Эмма у всего мира сразу. - Я не знаю. Сама себя часто спрашиваю. Что ты будешь делать с помолвкой? Со свадьбой? - Я уже все сделала, - свободно выдохнула Эмма. - Мама, конечно, расстроилась, но это ничего. Отцу поступил звонок с участка: там опять что-то заметили на границе. Так что... И голос ее звучал абсолютно спокойно. - Генри! - встрепенулась Реджина. - В безопасности у родителей, - успокоила ее Эмма. - Почему мы здесь? - все еще не понимала Реджина. - Разве мы не должны ехать и разбираться? Искать врага, разгадывать загадки, сидеть в библиотеке, собирать совет? Руки сами схватились за руль, в голове мелькнула неприятная догадка: Эмма пришла сюда за ней для этого. Но та остановила Реджину: - Все в порядке, Реджина, они справятся пока что. Заодно дадут нам время. Его все время так мало у нас с тобой. - Ну если сама шериф Свон об этом заявляет, то… - начала Реджина, и Эмма легко рассмеялась. - Так о чем ты тут думала, Реджина? - Да так, вспоминала прошлое: как ты приехала сюда, как все пошло потом... - Весело было, да? - заметила Эмма, и обе посмеялись. Они посмотрели на кроваво-красный закат, который заливал Сторибрук. - Красивый ты сделала город. И место выбрала замечательное, - заметила Эмма. - Я сюда часто приезжаю, чтобы полюбоваться. Все время об этом думаю, когда сижу тут и смотрю вниз. Там, далеко перед ними, один за другим зажигались фонари Сторибрука, заполняя темноту мельтешащими огоньками. С одной стороны к городу подступался густой лес, с другой стороны шумело море, разбиваясь о скалистый берег, а сверху все это накрывало темной шапкой неба с мерцающими звездами. Эмма смотрела вниз, любуясь раскрывающимся перед ними видом, а Реджина смотрела на нее. Если бы она знала, во что ей выльется самое страшное ее проклятье, она бы поблагодарила злую колдунью. - Я так рада, что однажды ты здесь появилась, Эмма, - выдохнула она тепло. - И что потом осталась. И вместо ответа Эмма опять протянула руку навстречу, чтобы еще раз коснуться Реджины и почувствовать эту легкую щекотку. - Я тоже рада. Они опять вспомнили, как познакомились, как было раньше, как стало сейчас. Только обходили стороной все темы, что касались их недолгих романов, заканчивающихся ничем. А что тут сказать? Все это было так глупо, что даже смешно. До последнего момента. Смех переходил в серьезный тон, а потом спустился в шепот. Реджина силилась бодрствовать, как могла, но она не спала нормально так много лет в стольких мирах, что голова ее клонилась в сторону Эммы и упокоилась прямо на ее плече. Только сквозь дрему до нее доносились слова о том, что Эмме приснился какой-то странный сон про Реджину и про их сына, и что она, конечно же, не верит в вещие сны и в сонники, но тот сон был таким четким и странным, что она запомнила его как явь. Эмма говорила и говорила, и не сразу заметила, как Реджина, лежащая на ее плече, уснула. Она склонилась к Реджине, тихо позвала ее, но не услышала ответа. Реджина так часто хмурится, а сейчас так безмятежна и спокойна. Эмма рассматривала ее лицо, замечая еще раз, какая же Реджина красивая, даже когда злится или нервничает. Но особенно сейчас. Эмма еще раз тихонько позвала ее, а потом легко поцеловала в волосы. Пока Реджина спит, пока она не видит, можно. - Добрых снов тебе, Джина. Эмма все еще сидела, почти не двигаясь, чтобы не разбудить спящую, и думала про то, что случилось между ними. Это всегда было больше, чем вражда, чем дружба, чем магия. Она вспоминала, как Реджина ее сторонилась, а потом ревновала. Она же явно ревновала, не могло же ей показаться? Вспоминала, как боялась этого холода от Реджины, как скакала ее самооценка, подогреваемая только ревностью. А потом все так далеко зашло, что Эмма сама потерялась. И вот Крюк перед ней на одном колене, зовет с собой. Но если бы не это, она бы так и не задумалась о том, что может потерять и как много имеет уже. Генри привез ее сюда не только для того, чтобы принести счастливый конец каждому из них. «Я желаю тебе счастья, Эмма Свон. Будь счастлива». И она хотела такой быть. Солнце давно уже скрылось за горизонтом, и завтра оно опять появится с другой стороны. А сейчас холодный свет луны вычерчивал кромку леса и поблескивал на волнах успокоенного моря. Завтра им опять воевать с темными силами, пусть Реджина отдохнет. Выглядела она сегодня не очень бодрой. Эмма с радостью перенесла бы их в место поуютней и покомфортней, но ей так хотелось, чтобы голова Реджины оставалась тут, на ее плече. Она еще раз коснулась губами ее волос, вдохнув, и приготовилась погрузиться в сон. Только напишет сыну, что все в порядке, что Реджину она нашла, и что все теперь хорошо.

***

- Здесь наши пути расходятся, Генри-быстрые-ноги, язык без костей, - ласково произнесла женщина. Болота давно уже были позади, как и их совместные приключения, и все, что было сказано в дороге, осталось там, посреди болотных огоньков. Но мальчик и шага не сделал с места. - Вы знаете, я решил, что больше я не гонец, мэм. Как думаете, потерпите меня еще немного? - улыбнулся мальчишка. Женщина тоже ему улыбалась, а фиолетовый туман так и ходил по белесым глазам. - Как же твои новости, что ждут в соседнем королевстве? - Как-нибудь справятся без меня, я думаю. У меня дела поважнее будут. - Какие же это у тебя дела поважнее? - спросила его женщина, продолжая ступать, опираясь на клюку, и Генри следовал за ней. - Мне надо рассказать всему миру сказку, что на самом деле быль. Я думаю, только так спадет проклятье. Я обойду этот мир и другие вместе с вами, зайду в каждый дом, расскажу как было, донесу правду до людей. - Тогда тебе надо придумать концовку, мальчик мой. - Да, я понял уже, - со всей серьезностью отвечал мальчишка. - Вчера уже начал думать. Хотите послушать? - Конечно, хочу, - охотно ответила женщина. - Только вы скажите, что сделаете, когда доберетесь до солнца? Это очень важно, мэм. Женщина ответила, как будто уже думала про это: - Я брошусь прямо на него и сгорю там. - Так не бывает, мэм. Нельзя упасть вверх, сами же знаете, даже если вы колдунья. Вы ведь колдунья? - спросил Генри и продолжил, не дожидаясь ответа, потому как давно знал правду. - Давайте еще что-нибудь придумаем вместе? Женщина глубоко задумалась и предложила: - Пусть тогда солнце само на меня свалится. - Тогда это будет печальная сказка, мэм. Вы же больше не хотите плакать? Нам нужен счастливый конец. Другое что-нибудь придумайте, - настаивал он. Женщина поворчала, опять задумалась и молвила: - Мне бы хотелось остаться там, с ней. Я уже устала, да и она тоже, наверняка. Попрошу у нее прощения и останусь с ней, если так можно будет. Мальчишка прикинул что-то в уме и начал сказ: Исходила колдунья сотни дорог, истоптала тысячу пар башмаков, повидала миры, которые вам и не снились. Была дорога ее долгой, испила она свою вину до дна. И вот однажды открыла она глаза и увидела любимую, что прокляла когда-то. И тогда лицо колдуньи расправилось, как и в первый раз, когда они встретились. Ушло зло из ее сердца давно, осталась только скорбь и желание покоя. Колдунья произнесла заклинание, в которое вплела все самое светлое, что запомнилось, что было между ними. Сотворилось чудо между ними, такое прекрасное, что глазам было больно смотреть. Пало проклятье, и больше солнце не скользило вдоль горизонта, а поднималось, как и прежде: с востока на запад, озаряя все под собой. А колдунья поднялась за ней следом и сделалась луной. Так и ходят они с тех пор по небосклону: сменяя друг друга, прикрывая, защищая, как и в прежние времена, освещая все на свете, не давая злу пробраться в наш мир. А когда нет на небе ни солнца, ни луны, значит, настало время для них самих. В этот час творятся самые волшебные вещи на земле, вы и сами, наверное, слышали. Может, фею какую в лесу встречали или огоньки на болотах видели? Это все по этой причине. С тех пор магия опять пришла в наши земли, а королевство Ускользающего солнца зовется с тех пор иначе. Как? Сами узнаете, коль будете в наших землях. Если будете, заходите на болота, что к югу от королевства. Там живут Мария и Давид, добрые люди. Передавайте им привет от меня, от Генри-быстрые-ноги, язык без костей. - Нравится, мэм? - довольно спросил мальчишка, закончив. - Нравится, - отвечала ему женщина добро, - хорошие ты сказки придумываешь, мальчик мой. - Это же не сказка, это все по-настоящему. Помните, в словах великая сила кроется? - Помню, Генри, помню. - Так и не скажете, как вас звать, мэм? Нам еще долго вместе идти, - уговаривал ее Генри, семеня следом. - У меня много имен, Генри. В каждом мире — свое. Тебе какое назвать? - А какое вам милее всего самой? Женщина тепло улыбнулась, и туман в ее глазах развеялся на мгновение, а морщины на лбу расправились. - Милее всего мне Джина. Но «мэм» тоже ничего, Генри. Зови меня лучше «мэм», хорошо? - Как скажете, мэм! - радостно ответил мальчик. Женщина доверила ему свое имя — уже хорошо. Даже захотелось сыграть песенку еще раз. Он схватился за птичку, что висела на груди, и веселая мелодия вилась вслед за ними, пока они шли к солнцу, что больше не ускользало.

***

Реджина открыла глаза, очнувшись от ноющей боли в затекшем теле. Она в машине. Сиденья опущены, окна приоткрыты. Рядом спит Эмма, такая милая и беззащитная. Реджина улыбнулась: бравый храбрый шериф, могущественная светлая колдунья спит как котеночек. Утро только занимается: луны уже нет, солнца еще не видно, никто еще не встал, даже темные силы. Только ночные птицы щебечут в лесу. Хоть тело и ныло, Реджине казалось, что она проспала тысячу лет и выспалась, как никогда прежде. Она аккуратно потянулась, чтобы не разбудить Эмму. Шериф любит поспать, пусть еще понежится. Сегодня их ждет долгий день. «Ты здесь, колдунья?» - спрашивает Реджина, и та кивает ей в ответ, мол, я всегда тут, не расслабляйся, настанет и мой час когда-нибудь. Реджина только усмехается и махом руки колдует Эмме одеяло и подушку, кофе покрепче, два стаканчика и что-нибудь сладкое для шерифа. Написать сыну, чтобы не волновался, ждать рассвет, пока Эмма не проснется. Да, их ждет прекрасный день и следом еще такие же. Реджина поправляет одеяло на спящей Эмме, вспоминая их вчерашний разговор. Она не сдерживается и заправляет спадающую прядь с ее светлого лица. А потом еще раз не удерживается и мягко целует в волосы. Пока Эмма спит, пока она не видит. Птичка уселась на капот и щебечет. Реджине так хорошо, что хочется обнять весь мир со всем его злом и несправедливостью. Вместе они справятся со всем, но чуть позже: сразу, как встретят рассвет вернувшегося солнца.