Дом. Одна судьба на двоих

Если не знаешь, что испытываешь к человеку — закрой глаза и представь: его нет. Нигде. Не было и не будет. Тогда всё станет ясно.

А.П.Чехов

«Вот какого хрена я здесь делаю? Надо было поддаться на слабо этого мелкого говнюка!» — психовал я, сидя в большой, тёмной из-за заколоченных ставней комнате полусгоревшего и полуразвалившегося дома. Комната была вся сплошь покрыта слоем пыли, с потолка свисали длинные серые плети паутины. Пауки, вспугнутые моим неожиданным появлением, сидели в своих уголках и взирали на нежданного визитёра охреневшими от удивления чёрными глазками. Были у них эти самые глазки или нет — не знаю. Но меня слегка морозило от ощущения, что за мной кто-то наблюдает. По условиям уговора, заключённого с моим другом Пашкой — этим мелким доставалой, я должен был два часа просидеть один в заброшенном доме, что находился на самом краю нашей деревни у леса. Судя по цифрам на мобиле, от положенного времени оставалось ещё сорок три минуты. «Капец! Во дурдом! На что я подписался? Выйду, точно прибью!» Пашка, в миру Павел Снегов, ждал меня во дворе, сидя на сером потрескавшемся пеньке. Мне его было видно через единственное незаколоченное окошко с мутным от толстого слоя пыли стеклом. Этот хмырь, мурлыча чего-то себе под нос, вот уже больше часа счищал несуществующую грязь со своих убитых, растоптанных сандалет отломанной от кустарника веткой. *** Про этот дом в деревне Новожилово, куда мы с Пашкой летом приезжали в гости к своим бабулям, поговаривали, будто он проклятый. Стоял он далеко за окраиной — на опушке леса. Раньше в нём жили дядя Паша Уряднов — тёзка Пашки, с дочкой Настей. Жили тихо. Настька училась в городе — в интернате, приезжала домой только на каникулы да иногда на выходные. Поговаривали, что она ему неродная, вроде малышкой взял в детдоме. Но точно никто ничего не знал. Человек дядя Паша был нелюдимый, в деревне появлялся редко. В основном приходил на автобусную остановку, что была в центре села, там же, где располагались все общественные учреждения Новожилова: минимаркет, аптека, фельдшерский пункт, почта… Ну, и заодно кафе «Балхаш» — сельский очаг культуры, кстати, почему так назвали — история умалчивает. Раньше это здание делили кинотеатр «Эра» с библиотекой. Но, видимо, читать перестали, а кино сейчас у всех и дома есть. Где и кем работал дядя Паша, тоже никто не знал. Но жили они «нормально» по меркам местных всезнаек. Из чего вытекало сие умозаключение, лично мне непонятно. В дом он никого не пускал, в гости ни к кому не захаживал. У Насти тоже подруг на селе не водилось. Откуда инфа? А пытаться проследить логическую цепочку, приведшую к такому выводу наших сельских дам, основанную не на объективных фактах, а на личных фантазиях — дело безнадёжное. Хозяйства у них с Настей никакого не было: ни огорода, ни курочек-уточек, ни другой какой живности. Но, как говорится — сверху виднее. Прошлой осенью к ним приехал дядь Пашин племянник на «чёрном большущем» джипе из Москвы. А через два дня ночью в доме начался пожар. Дым увидели из села. Мужики, кто в чём, побежали спасать, вызвали пожарку. Дыму было много, но пожар как-то не разгорелся — боялись, что перекинется на лес, — огонь сам по себе утих. В доме никого не было, джип стоял на месте. Позже приехала полиция. Осмотрели дом и в погребе нашли труп племянника. А дядя Паша с Настей исчезли. Завели дело, их искали, но так и не нашли — как в воду канули. Племянник, по документам девятнадцатилетний Марк, — дальше не знаю — действительно был жителем Москвы. Как потом выяснилось, документы были фальшивыми: и паспорт, и права на машину. Кто он на самом деле и откуда — неизвестно. О пропаже парня никто не заявлял. По прописке в Москве действительно жил какой-то Марк, который находился в Питере по месту учёбы — в мореходке. Дом заколотили, на том всё и закончилось. Ребятня деревенская ещё, правда, болтала: когда труп выносили, видели, что из груди у него торчало что-то типа то ли палки, то ли толстой жерди. И лицо было сильно изуродовано. Ещё ходили слухи, что дядя Паша был сектантом. Но это уж, я считаю, полная фигня. В общем, с тех пор, опять же с лёгкой руки или, скорее, языка местных кумушек, дом этот иначе как проклятым не называли. В ту сторону и раньше-то никто не ходил, а теперь и подавно. Покосы, ягодные поляны, грибы, речка — всё находилось с другой стороны деревни. Речка Пестрянка текла недалеко от деревни, сразу за берёзовой рощей. Песчаный пляж, шашлыки, рыбалка, посиделки с костром до утра — места лучше не придумаешь. И лес рядом со всеми своими богатствами. *** Я, пардон, не представился — Тимур Валеев, для друзей и близких просто Тёма, в отличие от моего худосочного и низкорослого друга Пашки, хиляком никогда не был. К шестнадцати годам мой рост был метр восемьдесят пять, да и фигурой бог не обидел. Мне всегда нравилось заниматься спортом. Правда, время от времени мои приоритеты менялись: то меня тянуло в баскетбол, то на плаванье, в младших классах даже на два года в гимнастику попал. Последние несколько лет занимался вольной борьбой, баловался гирями… Ну, и бегал по утрам в парке рядом с домом лет с двенадцати: как только понял, что девочки — это не только полезный вид в плане списывания домашек и подкидывания шпор на контрольных, но и виновницы непонятного волнения моего растущего организма, мыслей и фантазий, далёких от учебного процесса. В классе шестом кроме шпор в мой адрес стали прилетать записочки и даже целые письма с определённым набором фраз. И как-то вдруг захотелось стать выше, быстрее, сильнее. Что касается фейса, скажу без ложной скромности: вниманием со стороны женского пола обделён не был, и не только своего возраста, но «об этом настоящие мужики не распространяются, дабы не скомпрометировать даму». Так говаривал мой отчим Антон Всеволодович, подготавливая меня ко взрослой жизни рассказами о тайнах взаимосвязи тычинок с пестиками и бабочек с мотыльками в двенадцать моих безмятежных лет. Правда, с таинствами интимной жизни флоры и фауны отчим несколько припоздал, а вот задатки джентльмена, то бишь настоящего мужика, во мне укрепил. И не только разговорами. К маме он относился с нежностью и трепетом, как к необычайному экзотическому цветку, непостижимым образом выросшему и расцветшему в его саду. Пардоньте за цветистую фразу. Он называл её неизменно — Таточка, и старался предвосхитить все её невысказанные просьбы и желания. Отчим был старше мамы на семь лет и всегда считал её маленькой. Я не про рост сейчас. Они прожили вместе десять лет, но за мамой он ухаживал, как будто это был первый месяц их знакомства. Мой отчим был военным в звании генерала во вверенной ему пригородной воинской части. Для бойцов же он был отцом-командиром и бультерьером в одном лице. Да, его боялись, но уважали. Уверен на все сто, потому как сам я его уважал безусловно. Он меня вырастил, ни разу не повысив свой командирский голос, ни разу не сказав «отстань» или «мне некогда». Так что, можно сказать, с родителями мне повезло. У Пашки же была только одна мама — Нина Ивановна, или просто — тётя Нина. Она работала в местной поликлинике завхозом. Или, если перевести на язык медработников — сестрой-хозяйкой. Жили Снеговы бедновато, но Пашка, думаю, этого даже не замечал. Он был выше материальных благ и навороченных шмоток. Для него приоритетом были его книги, старенький комп и… я — его вечный друг и защитник. *** Прошёл почти год с тех событий. Мы с Пашкой опять приехали в гости к своим бабулям. И сегодня у нас с ним вышел спор про этот самый проклятый дом. То есть спорил, возбуждённо размахивая передо мной руками, Пашка. Я сидел на толстом бревне, бывшем когда-то тополем, притащенном на поляну местными юными аборигенами, и лениво слушал Пашкин бред. Он вообще был немного сдвинут по фазе на тему оккультных наук. Верил в пришельцев, высший разум и прочую подобную лабуду. Дома у него была целая библиотека фэнтези и фантастики. — Вот ты сам посуди: слухи про дом ходят? Ходят! Тут точно что-то нечисто, силы какие-нибудь замешаны! Не зря же говорили, что дядь Паша сектантом был. Значит — чёрная магия! Во-оот! — выдав несусветную чушь, Пашка многозначительно посмотрел на меня, подняв вверх указательный палец. Я не сдержался и прыснул, а потом, глядя на этого клоуна, и вовсе заржал. — Ага, нашествие сектантов. Пришли, парня замочили, Настьку с отцом тоже, а домик подожгли, чтобы мусор за собой не убирать. Ах-ха-ха! Ну, ты сказочник, блин! Не… я помру щас! — вытирал я набежавшие на глаза от смеха слёзы. — Магия-то тут при чём, умник? Пашка на минуту застыл, задумавшись, прижав палец к губам: — Ладно, пусть не секта. Хватит ржать! — прикрикнул он на меня, видя, как я, пунцовея, с трудом сдерживаю рвущийся наружу смех, — Смотри! Я так думаю… Дядь Паша в доме держал что-то ценное — ну там, баксы, золото. А племянник случайно об этом узнал. Он позвонил кому-то из своих… скорее всего, бандитам. У него же не зря ксива фальшивая. Ну вот… Те приехали, дядь Пашу с Настькой убили и закопали где-то в доме, в том же погребе, например, или где поблизости в лесу. А потом и парня тоже прикончили, чтобы не делиться. Ну и, чтобы никто там не ходил и случайно трупы не нашёл, решили дом поджечь и… и пустили слух, что дом проклятый. — Слушай, отец Браун, зачем этому парню было кого-то звать? Он что, сам справиться не мог? Ясен перец, что его дядя Паша и мочканул. Это ж очевидно! Напились, чёт не поделили, в итоге племяш стал жмуриком. А может, он в погреб сам неудачно свалился с перепоя и на что-то там напоролся, ребятня же видела, что у него из пуза палка торчала. Пашка готов был меня убить: расхреначил его такую очешуительную версию. Тут его лицо осветилось новой гениальной мыслью: — Слушай, у тебя фонарик есть? — И чё? — Давай, сходим посмотрим? — Чего «давай»? Куда сходим? — Да в дом тот, блин. Чё непонятного? Ну, не выходит он у меня из головы. Пока сам не посмотрю — не успокоюсь. Пошли, а? — Паш, ты идиот? Тебе сколько лет? Блин, детский сад, штаны на лямках! Меня эта вся фигня с домом начала уже доставать. Два великовозрастных придурка вступили в отряд «Юные следопыты» и отправились за приключениями на свою пионерскую жопу. — Давай, Паш, ты сам туда сходишь, а потом мне расскажешь. Вместе поржём! Пашка состроил такую жалостливую рожу, куда там мультяшному коту. — Тём, вдруг там эти, ну, дядь Паша с Настькой? Они ж неупокоенные, вот свой дом и… сторожат, — и, пожевав губу, продолжил нудить: — Сам подумай: вокруг деревни лес на хрензнаетсколько километров. Куда им было бежать? Автобус ночью не ходит — только с утра. Да и это вообще отпадает: не уезжали они утром, их точно убили! Полиция лес кругом прочёсывала — никаких следов. Говорят, даже с собаками искали, — и опять с несчастно-просящей физиономией: — Ты чё, меня одного отпустишь? — и с ехидцей, сощурившись: — Или ты испугался? «О, как! Я — трус, а он — герой! Приехали!» — Всё, я понял: ты ссышь туда идти. Сидит мне тут: «Децкий са-аад… станы на ля-я-мках!..» «Этот говнюк меня ещё и передразнивает! Вот обезьяна!» Сам себе удивляюсь: вот почему он меня никогда не бесит? Другой бы на его месте уже бежал до канадской границы. — Ладно, идём! Смотреть там уже нечего — это просто полуразрушенный дом. До нас всё посмотрели и проверили. А за то, что я за тобой туда потащусь, ты мне будешь должен… эээ… — я задумался: «Чего бы такое придумать, чтобы ему идти расхотелось?» Пашка смотрел на меня с тревогой и нарастающим заранее возмущением. — О! Идея! — радостно воскликнул я, поднимаясь с бревна. — Будешь со мной по утрам бегать! Я думал, его удар щас хватит. — И… и сколько мне с тобой бегать? Мы в дом только раз собрались сходить, — подпрыгнул от возмущения Пашка. Заметался туда-сюда, глаза бешеные, руками размахивает — щас взлетит! «Не, ну цирк на выезде!» — Будешь бегать, пока тебе не понравится, — ржал я, — а потом и сам не захочешь останавливаться. Или так, или — никак! А один ты туда не пойдёшь! Ты ж у нас везунчик: или доска какая-нибудь тебе на башку упадёт, или в погреб свалишься. Так что, забудь! Или бег! — Ладно. Ты сам потом от своей дурацкой идеи откажешься. Я даже не сомневался. Этот задохлик чего-нибудь обязательно придумает, чтобы отмазаться от утренней пробежки. — Пошли уже, юный натуралист-кладоискатель! — Пошли! Только… у меня есть ма-ааленькая поправочка! — продолжал испытывать моё терпение Пашка. — За один осмотр дома бег в полшестого утра… каждый день и без выходных — это слишком! Хамишь, парниша! «Ну вот! Я теперь ещё и хам! Ваще мелкий оборзел! Не-еет, с этим недоразумением мне никогда скучно не будет!» — Раз ты у нас такой Фома-неверующий и призраков не боишься, — продолжал он нудить, — для начала посидишь в доме один. Два часа! — важно произнёс он и опять для убедительности поднял вверх палец. — А я на улке подожду. Если тебя за это время никто не сожрёт, вместе потом в погреб слазаем. Идёт? — Идёт, идёт! — согласился я, чтобы остановить надоевший Пашкин трёп. — Но сначала поедим: ты меня утомил! Время перевалило за полдень, и от палящего зноя перед глазами уже начали прыгать разноцветные зайчики. Хотелось поскорее захлопнуть Пашку, сходить чего-нибудь пожрать и свинтить на речку. Вдруг до меня дошло, что я только что выдал, толком не соображая из-за жары: «Идёт?! Я это правда щас сказал? Чума-аа!» Кажется, у меня поехала крыша, раз я на такой бред подписался! «Оспади-и, вот за что мне всё это? Сам шизик, и из меня придурка сделал!» Съев по две тарелки окрошки у Пашкиной бабули, мы зашли ко мне за фонариком и отправились в конец деревни — к проклятому дому. *** И вот я, балбес великовозрастный, — связался чёрт с младенцем! — сижу в добровольном заточении в пропахшей копотью комнате на чудом уцелевшем табурете. В углу у окна свалена какая-то рванина, покрытые сажей и слоем пыли банки, бутылки и прочий мусор брошенного жилища. Из мебели только стол и чугунный рукомойник с прибитой к стене раковиной. Возле порубленного непонятно чем стола валяется разрубленная надвое полка и вокруг неё пол усыпан посудными осколками вперемежку с втоптанной в сор гречкой. Такое чувство, что кто-то, прежде чем поджечь дом, прошёлся по комнатам с чапаевской шашкой или с чем-то подобным, за каким-то хреном покрошив в щепы мебель, обломки которой лежали в той же куче вместе с тряпьём. Может, дядь Паша с племянником устроили здесь такой погром? Но чем? Топором одним ударом столешницу вряд ли рассечёшь, да и полку, которая, по всему видать, висела на стенке над столом, — тоже. В общем, всё это было странно и непонятно. Из мебели нетронутым остался один табурет, на котором я сидел. Правда, при малейшем движении, он начинал пошатывается, грозя вот-вот развалиться от старости, издавая при этом неприятный скрипучий звук, как будто провели песком по стеклу. Я, вообще-то, трусом себя никогда не считал, и с нервами у меня всё в порядке, но этот скрип в тишине полутёмной разгромленной комнаты был неприятен. В щели в стенах и потолке задувал порывами ветер, покачивая свалявшиеся лохмотья паутины и поднимая с пола и гоняя по воздуху песчинки пыли. И мне начинало казаться, что в комнате я не один, а есть кто-то ещё, мне невидимый. Глупость, конечно, но избавиться от этого неприятного ощущения я никак не мог, невольно вздрагивая от посторонних звуков — потрескивания, поскрипывания, завывания ветра. Я даже начал чувствовать чей-то взгляд, наблюдающий за мной откуда-то сверху. Невольно захотелось встать на табурет и заглянуть в широкую щель на потолке между двумя обгоревшими досками, но я заставил себя сдержаться: здоровенный детина испугался… кого? Бабайку, которым пугают расшалившихся детей? Ясно же, что в доме никого нет, и это просто шуршит на сквозняке сгоревшая труха, да скрипят расшатавшиеся доски. Постепенно я успокоился и перестал на шорохи обращать внимание. Тупо сидеть на одном месте, бесцельно шаря глазами по пыльным обломкам, уже надоело. Я поднялся, поприседал, подёргал руками из стороны в сторону и от нечего делать решил заглянуть в соседнюю комнату. Косяки были обуглены, и я, стараясь не прикасаться, чтобы не перемазаться в саже как чукча, просто заглянул в проём. Там была такая же разруха: порубленный полусгоревший пустой шкаф с отломанными дверцами, железный, почерневший от обгоревшей краски скелет кровати с порванной металлической сеткой, пол завален обломками и рваньём, видимо, бывшим когда-то постелью. Я обратил внимание на сетку и металлические спинки кровати. Хмыкнул про себя: «Раритет! Неужели на таких ещё спят?» Из комнаты шёл вход ещё в одну небольшую комнатку, типа кладовки. Мне со своего места была видна только закопчённая стена да в полу чернел квадрат открытого погреба — Пашкина конечная цель. Больше осматривать было нечего. Походив бесцельно по комнате, выглянул на улицу через мутное стекло: Пашка по-прежнему сидел на пеньке и лупал глазами куда-то вверх на высокую под три метра черемуху. Первая мысль была выйти и надавать по шее придурку, но за ней сразу пришла вторая: а кто, спрашивается, из нас больший придурок? Попался на «слабо», вот и сиди теперь в этой грязи, дыши пылью. Я глянул на мобильник. Прошёл ровно час моей отсидки, значит остался ещё один. Ну и ладушки, отсижу я этот грёбанный час, а то потом этот дрыщ достанет своими насмешками да смехуёчками. Ещё подумает, что я испугался. Этого ещё не хватало! Я со психу пнул ногой по стене и снова уселся на колченогое чудище. И как-то постепенно с Пашки и его дурацкой выходки мысли перескочили на совсем другое: я с головой окунулся в дорогие мне воспоминания, позабыв и про Пашку, и про шорохи, и прочие действующие на психику звуки пустующего дома.… *** В одиннадцать лет в моей жизни произошло одно очень важное событие — у меня появилась подружка. Её звали Лена со смешной фамилией Батькова. Папу-военного перевели в пригородный гарнизон, а Ленка пришла учиться в наш класс. Она сразу заметила меня — высокого красавца-брюнета с карими глазами — ха-ха! — ну, а я её. Новичкам всегда уделяется повышенное внимание, а Ленка… она была особенная и очень сильно выделялась среди остальных девчонок в классе: пшеничная коса до пояса, светло-серые рысьи глаза с маленькими чёрными зрачками, неизменная хитроватая улыбочка на тонких розовых губах, как будто она знает про тебя нечто особенное, аккуратно вздёрнутый носик — классические черты славянской внешности, для меня самой привлекательной в целом мире. Такой внешностью была наделена природой моя мама. Правда, в отличие от Ленки, улыбка у моей мамы была никакая не хитренькая, а замечательная — как будто свет зажёгся. Как написал один русский поэт: «Не потому, что от неё светло, а потому, что с ней не надо света…» Красиво сказано! Это про мою маму — Наталью Николаевну. Но Ленка только с виду казалась язвой и ехидиной — такое слово есть вообще? На самом деле она была отличным другом, первой зачинщицей наших бесконечных проделок — на подростковом слэнге значится как попадалово — и… и была в меня влюблена. Да и я в неё тоже… Куда ж я денусь, родимый! Мы с ней чуть ли не с двенадцати лет целоваться начали… Но я сейчас не об этом… Пашка её почему-то сразу невзлюбил. Правда, проявлял это по-своему — просто игнорировал. А если я начинал ему рассказывать про какое-нибудь очередное, совместно с Ленкой проведённое «мероприятие», грубо переводил разговор на другую тему. Ленка перед ним тоже старалась не светить, так что встречался я с ними по очереди к обоюдному неудовольствию обеих сторон по причине краткости встреч. Но поделить себя пополам я, разумеется, не мог. И только в летние месяцы мы оставались с Пашкой вдвоём — уезжали в деревню к своим бабулям или были в городе, если мои не брали путёвки на море. А Ленка отправлялась на всё лето куда-то под Краснодар к родной сестре отца. Сказать, что я скучал по Ленке — нет, не скучал. С Пашкой — этим балаболом, сумасбродом и «малахольным» — мне скучно никогда не было. Малахольным Пашку называла его бабуля. Она русская украинка, то есть родилась в Украине, а на украинском языке малахольный — ну, типа, сумасшедший. Про Ленку я вспоминал, только когда мы оба — отдохнувшие и загоревшие — возвращались в наш небольшой подмосковный городок со славным названием Ключ перед началом учебного года. Вот тогда мы с жаром начинали навёрстывать упущенное. Пашку в эти дни-недели я почти не видел. Не то чтобы не хотел: он каким-то волшебным образом исчезал из поля моего зрения, не отвечая даже на звонки. А с Ленкой мы остаток лета практически не разлучались: либо сидели у меня дома, либо уезжали подальше от цивилизации на моём скутере, взяв с собой на целый день питьё и продукты. Когда я лениво лежал на нашем любимом месте, на безлюдном бережку, а она вставала, слегка потягиваясь, как кошка, делала несколько шажков к озеру, обеими руками приподнимала свои тяжёлые бело-атласные волосы, неторопливо скручивала их жгутом, закрепляла заколкой, затем, не глядя, скидывала халатик… в моей груди зажигалась лампочка, обдавая жаром изнутри и покрывая всё тело испариной снаружи. В паху тяжелело, и волны возбуждения, прокатываясь от «эпицентра» по всему телу, выбивали из головы все мысли, кроме одной — прям немедленно подбежать, схватить на руки и… и всё! На этом моя фантазия заканчивалась. Почему? Да потому что эта провокаторша поворачивала голову в мою сторону и с ехидным прищуром окидывала меня своим всё знающим и всё понимающим взглядом. А от её обличающей улыбки я готов был зарыться в песок по самую макушку. Я лежал красный, как мак, прикрыв скомканной футболкой причинное место, а ей — хоть бы хны! Потом заходила в воду по щиколотку, неспешно нагибалась на выпрямленных ногах, а у меня начинало гулко звенеть и стучать в ушах… хрен знает… в висках, в голове стоял полный туман, глаза слезились от напряжения… А Ленка неспешно ополаскивалась, проводя руками сначала по одной длиннющей ноге, затем то же проделывала со второй и походкой «от бедра» возвращалась назад. Вот же зараза! Конечно, мы потом целовались, целовались до… до звёзд и сверкающих шариков в голове, до помутнения рассудка, но… и только. Ленка бдительно держала оборону своих бастионов, пресекая любые несанкционированные действия со стороны неприятеля, то бишь меня. Но в то время мы действительно были совсем мелкие — в тринадцать, в четырнадцать лет… и даже в пятнадцать. Начало года для меня стало самым счастливым и одновременно самым ужасным периодом в моей жизни. Тогда я думал, что хуже уже ничего быть не может, но, как оказалось, ошибался…