Дом. Одна судьба на двоих

Предмет, о который я споткнулся, был похож на обычную коробку, в которой могло быть всё, что угодно: от продуктов, забытых каким-нибудь залётным грибником, до мусора, который незадачливому дачнику лень было тащить до контейнеров. Но после наших приключений в Безвременье понятие «обычная» исчезло из моей жизни. Не то чтобы я боялся того, что может быть в этой коробке, но проявить осторожность стоило. Жизнь научила! Я вышел из зарослей кустарника и поднял валявшуюся в траве сухую палку. Опустившись на корточки, просунул палку в кустарник и легонько ткнул ею в находку. Даже не шелохнулась, только задрожали дождевые лужицы, скопившиеся на поверхности. Там явно что-то было. Настина лента… коробка… Это могло быть случайностью, но всё наводило на мысль, что никакая это не случайность: это предназначалось мне и Пашке. Я несколько минут в растерянности смотрел на мокрую упаковку. Коробка была туго обтянута чёрной плёнкой и обмотана несколько раз вдоль и поперёк широким скотчем. Точно таким скотчем нас в клетке связывал Урод. С поверхности упаковки от моего толчка расползались лужицы воды и скатывались струйками в пожухлую прошлогоднюю листву. Точно так же в моей голове расползались мысли; я был в шоке от увиденного и, кажется, начинал понимать, что могло быть в коробке. Я поднялся и вновь полез в колючие заросли. С верхних веток на меня струйками стекала дождевая вода, колючки цеплялись за ткань футболки и, царапали кожу, но я лез, зажмурившись, ни на что не обращая внимания. Вдруг на миг мне показалось, что всё вернулось — я опять нахожусь в Безвременье и, если сейчас обернусь, увижу сквозь полосы серого тумана дом и стоящего на крыльце Урода. Картинка была настолько реальна, что меня вновь охватило почти забытое чувство страха и безысходности. Я открыл глаза и с силой помотал головой, отгоняя пугающее видение. «Я дома! Я дома!» — как мантру повторил про себя несколько раз. Это помогло, хотя от вновь пережитого осталось ощущение чего-то до омерзения липкого и опасного — как будто потрогал змею. Тело под промокшей насквозь одеждой начало мелко подрагивать: пора было выбираться из этой сырости. Я потянул ленту к себе за концы вместе с веткой, получив ещё порцию холодного душа. Сразу отвязать не удалось — узел был завязан намертво, и ветка то и дело выскальзывала из рук, с шумом возвращаясь назад и в очередной раз обдавая меня градом холодных брызг. К тому же ощутимо царапали колючки. Подумалось, что Настя неспроста выбрала именно заросли боярышника: вряд ли кому-то захотелось бы лезть за лентой через колючки. Со стороны же увидеть коробку было невозможно. По крайней мере пока не опадёт листва. Помучившись несколько минут, кое-как всё же развязал тугой узел, сунул мокрый комок в карман, поднял коробку и, выбравшись наконец из колючих объятий, быстрым шагом направился назад — к проклятому дому. Забирать домой свою находку я и не думал. Там спрятать её было негде, а нарываться на вопросы моей вездесущей бабули было опасно по понятным причинам: она бы одними вопросами не ограничилась. Я решил спрятать её где-нибудь возле горелого дома, хотя пока даже не представлял, где именно. Решение нашлось сразу, как только подошёл к дому. Крыльцо! Боковина крыльца была заколочена тремя широкими досками, две из которых отошли и держались неплотно. Я оторвал их с одной стороны, благо проржавевшие гвозди легко вышли из истлевшей древесины, и раздвинул пошире. Сунув коробку внутрь, накрыл её валявшимся неподалёку куском обгоревшего по краям толя. Затем вернул доски назад и прибил их, используя вместо молотка кусок кирпича. Теперь нужно было найти Пашку. Но сначала решил зайти домой, переодеться и поесть. Бабули дома не оказалось, и это было большой удачей, учитывая мой расхристанный вид и футболку, прорванную в нескольких местах о колючки. Пришлось сходить в душ и обработать ранки перекисью, а потом смазать царапины «Левомеколем». Ничего другого заживляющего в доме не было: бабуля признавала только это «чудодейственное средство» на все случаи жизни. Быстро перекусив пирожками с луком и яйцом и запив их остывшим смородиновым чаем, я опять отправился к Пашке в надежде, что он уже вернулся. Произошедшее ночью, моё идиотское поведение утром и, наконец, мои переживания — всё отодвинулось на задний план. Ну, не совсем отодвинулось. Особенно мысли про наш с Пашкой переход на новый уровень отношений. Моё сумбурное, придурошное поведение после пробуждения не давало покоя. Сейчас всё произошедшее виделось совсем в другом свете — оно меня больше не шокировало. Почему? Не знаю. В этом тоже стоило разобраться. Пока что были одни вопросы, и не было ответов. Я решил отложить всё это на потом. Сейчас главное — увидеть Пашку и рассказать про Настин подарок: коробку с деньгами. А что в коробке именно они, я не сомневался ни секунды: по размерам это была именно та коробка, которую Настя нам тогда вынесла из кладовой. Пашка был дома. Я застал его за сборами. На диване кучками лежали разбросанные вещи, и он, комкая, запихивал их в сумку. Возле дивана на боку валялся уже наполненный рюкзак. Остановившись в дверном проёме и охватив одним взглядом представшую передо мной картину, я усмехнулся. Пашка замер и резко обернулся, настороженно посмотрев на меня. — Паш, что происходит? — А что происходит? — отвернулся он и с остервенением продолжил лихорадочно пихать в сумку очередную одежку. — Я первый спросил. Объясни, что ты делаешь? — спросил я, раздельно с нажимом произнеся последние слова. Объяснения в принципе не требовались, я и так уже всё понял: Паша решил вернуться в город. Я сделал к нему шаг и взял за руку выше локтя. Но Пашка резво вывернулся и, отпрыгнув, как испуганный зверёк, со злостью выкрикнул: — Я что, должен перед тобой отчитываться? Вали, откуда пришёл, я тебя не звал! Чем агрессивней вёл себя Пашка, тем более спокойным становился я и никуда уходить не собирался. Резким движением развернул и притянул Пашку к себе. Он рычал и вырывался, но я держал крепко и не отпускал. Наконец он затих. Я наклонился, провел губами по горячему виску и прошептал в разлохмаченную льняную прядь у самого уха: — Прости, Паш, я идиот! Никуда ты не поедешь. Не отпущу! Так мы и стояли какое-то время: я, прижав его одной рукой к себе, другой успокаивающе перебирал спутанные вихры, а он — обдавая мою грудь горячим дыханием. — Паш, забудь, что было утром. Не хочу оправдываться. Бабуля пришла не вовремя, и… и я растерялся, повёл себя, как последний придурок. Я правда ни о чём не жалею. Сейчас не жалею! — Сейчас? — хриплым шёпотом отозвался Пашка. — Значит, утром жалел? — Паш, мне нужно было время, чтобы… чтобы прийти в себя и понять, что с нами случилось. Понимаешь? Я за подбородок приподнял его лицо и посмотрел прямо в посвёркивающие влагой глаза: — Давай не торопить события? Я был с ним не до конца честен и понимал это. И он это тоже понимал. Между нами стояла Лена. И хотя мы не произносили её имени вслух, оба думали сейчас о ней. Она незримо здесь присутствовала, словно третий невидимый участник нашего разговора. Пашка отстранился и сел на диван, сцепив руки в замок и наклонив голову, отчего вихры почти полностью закрыли от меня его лицо. — Хорошо, не будем их торопить. Он, не глядя на меня, хлопнул ладонью рядом с собой. — Сядь! Я сел, а он продолжил ровным голосом: — Тём, мне тоже нужно время. Я не знаю, как там будет дальше, когда ты поймёшь и что-то решишь. Но продолжать смотреть на твои «муки разума» у меня нет никакого желания. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. Было видно, что это не спонтанная речь, он об этом думал и принял какое-то решение. И оно, это решение, мне уже заранее не нравилось. — Погоди, Паш! — я приобнял его за спину. Он тут же передернул плечами и увернулся. — Не перебивай! Я тебя слушал — теперь послушай ты, — быстро глянул на меня исподлобья и продолжил спокойным негромким голосом, от которого у меня по спине пробежал мороз. Не от голоса, а от предчувствия чего-то неотвратимого, того, чего бы я не хотел от него услышать, но оно, это неотвратимое уже пришло, осталось только его озвучить. И Пашка его озвучил: — Я тоже думал про нас и про тебя утреннего. И знаешь, Тём, я тебе не верю! Я сглотнул, с трудом проглотив вязкую слюну вместе с услышанным, и открыл рот, чтобы возразить, но Пашка мне не дал, сделав нетерпеливый жест рукой, тем самым предупреждая мои возражения. — Выслушай до конца! Я очень хочу тебе верить, но не могу. Не получается. Он опять прервался и мазнул по мне странным чужим взглядом. В нём не было ни обиды, ни раздражения — ничего не было. Нет, было. Но совсем не то, что я хотел бы видеть — какая-то обречённая отстранённость. Вроде передо мной сидел мой друг, знакомый до боли и понятный, и в то же время совсем чужой. «Его что, подменили?» — Тебе то, бля, хорошо и всё нравится, то ты уже жалеешь, и я должен идти лесом, куда подальше, — снова раздался непримиримый Пашкин голос. Он встал и, засунув руки в карманы, прошёлся по комнате, остановившись напротив меня и слегка нагнувшись. — Определись, чего ты хочешь, можешь это принять или нет. Я, знаешь ли, давно определился и, Тём, как раньше — уже не получится. Тебе надо время подумать? Думай, но без меня. Мне, по-любому, нужно сейчас в город. Завтра утром я уеду, а ты… Ты — думай! Он дошёл до окна и, открыв створки, высунул голову. До меня донёсся его, заглушённый тарахтением проезжающего мимо трактора, голос: — А теперь уходи и не мешай мне собираться. Сейчас что-то обсуждать у меня не то настроение. Я не флюгер, чтобы быстро поворачиваться, в какую сторону подул ветер. Я смотрел на узкую спину своего друга, на выгоревшую на солнце белобрысую копну волос на его голове и… ничего не понимал. Куда делся мой улыбчивый, безбашенный, язвительный Пашка? Этот новый, чужой вовсе не выглядел обиженным, взъерошенным зверьком. По мере того, как он говорил, голос становился уверенней, а слова безжалостней — били, не боясь ранить. Он лениво обернулся и встретился со мной взглядом. Его взгляд был спокойным и ожидающим. Типа, я всё сказал — можешь уже отвалить. Я не стал комментировать то, что услышал, да и слов, чтобы что-то возразить, не находилось: «Хрен с тобой! Решил ехать — езжай. Может, так действительно будет лучше. За неделю ничего не случится, а там и я вернусь. Уговаривать, чтобы остался, не буду, пусть хотя бы раз сделает так, как сам решил». Одному здесь делать было нечего. Я уже мысленно представлял себе эту неделю без Пашки. Но… Хоть я и злился, в глубине души сознавал, что где-то он был прав — нам обоим нужно было обо всём подумать. А ещё из головы не выходила Лена… Я должен был сделать выбор. И каким бы он ни был, для меня будет тяжёлым и болезненным в любом случае. По живому резать больно! Вспомнились слова, сказанные мамой: «Жизнь всё расставит по своим местам». Что ж, посмотрим, как она всё расставит! Пока я молчал в раздумьях, Пашка снова сел — нахохлившись и упрямо сжав губы. Я похлопал его по коленке. — Ладно, Паш, раз надумал ехать — езжай! Но есть одно дело, и вот его нужно решить сейчас. Так что отложи сборы до вечера и пошли за мной! — Куда? — Пашка поднял на меня настороженный взгляд. — Тём, не нужно ничего придумывать, я по-любому завтра уеду. Так что, не выдумывай никаких дел! — Я сегодня был в лесу — там, где мы спали. Помнишь, под деревом? — И чё тебя туда понесло? Больной совсем? — Тебя искал… Сначала по всей деревне, а потом уже к дому тому пошёл. Подумал, может ты там? Глядя на Пашкино выражение лица — он смотрел на меня, как на недоумка, и в то же время с какой-то нежностью, что ли — я уже сам начал понимать, насколько идиотской была идея искать его у горелого дома, и как это сейчас выглядело. Но напряжение в Пашкиных глазах пропало — они потеплели. — А я думаю, чего это у тебя все руки исцарапаны? — усмехнулся он, — Чё там случилось-то, в лесу, с сосны упал, что ли? — закончил он ядовито. — А, ерунда, я там кое-что нашёл. Пошли — увидишь, это важно, — ответил, не обращая внимания на его подколки. Я живо поднялся и прошёл в кухню в поисках какого-нибудь пакета. Пашкин дом для меня был как свой: в шкафчике сразу нашёл то, что искал. Выбрал самый объёмный пакет. Пашка встал в проеме, прислонившись к косяку и недовольно наблюдал за моими поисками. — Не расскажешь, что нашёл? Охота была по грязи через всю деревню переться. — Увидишь. Возьми свой складной нож, пригодится. Натянув на босые ноги короткие резиновые сапожки, Пашка вышел вслед за мной. Мы дошли до моего дома, а дальше поехали на скутере, придерживаясь обочины, где было меньше раскисшей грязи. Тащиться опять пешком через всю деревню не хотелось. Через пять минут были уже на месте. Когда Пашка увидел мои манипуляции с досками, а затем упакованную в пластик и перемотанную скотчем коробку, он офигел так же, как и я в первый момент от увиденного. — Чё за хрень? Где ты это нашёл? Прям вот так шёл… и нашёл? — Поехали отсюда. Мало ли… чтобы не светиться. Потом всё расскажу, — ответил я, торопливо засовывая коробку в пакет и передавая его Пашке. — К тебе поедем. *** Как я и предполагал, коробка до самого верха была набита ровными пачками пятитысячных купюр, аккуратно перевязанных бумажной лентой. Не банковской упаковкой, а нарезанными полосками из тетрадного листа в клеточку. Я выложил все пачки из коробки на диван. Ровно двадцать пачек. Для нас — куева туча денег. Мы сидели и растерянно смотрели на эту гору новеньких красноватых купюр со статуей мужика в мундире. По ходу — какой-то герой. Может войны восемьсот двенадцатого года или каких-то других сражений. Что у них там ещё было в девятнадцатом веке? Турецкий гамбит? Пашка взял одну пачку и повертел в руке. — Это что же, те самые? Где ты их взял? Я рассказал, как нашёл коробку и показал Настину ленту, вытащив из кармана ещё влажный, смятый комок. Пашка слушал, переводя недоверчивый взгляд с меня на деньги и обратно. — Ты уверен, что они настоящие? — Думаю, да. Это легко проверить. Давай лучше подумаем, чего нам с ними делать. В деревне их оставлять нельзя, по-любому. Поэтому, завтра вместе вернёмся в город, а там будет видно. Ко мне в комнату без спроса никто не заходит, и я вполне могу их закрыть у себя в столе. — Чё бабе Вере скажешь, почему уезжаешь? Блин, действительно! Я понятия не имел, что скажу бабуле. Неделю, как приехали, и вдруг срываемся. К тому же родителей дома нет: отдыхают на морях. Нужно было придумать какую-нибудь стопроцентную отмазку. Вот только в голову ничего не приходило — врать по-крупному никогда не умел. Я вопросительно взглянул на Пашку. — А ты своей что скажешь? Он-то ещё раньше собрался уехать, должен был уже что-то придумать. Пашка замялся: — Я не собирался ничего придумывать. У меня есть причина, её и скажу, от бабы Липы мне скрывать нечего. — Может, поделишься… причиной? — с усмешкой спросил я, но внутри неприятно кольнуло. — Пока рано о чём-то говорить, ещё нет ничего определённого, — уклончиво ответил Пашка и отвёл глаза в сторону. Мои брови поползли вверх от изумления. — Не понял! Что за тайны Мадридского двора? Колись, что задумал? — Тём, это только моё дело, — Пашка прямо посмотрел на меня, и в его взгляде читались решительность и упрямство. Я чуть не задохнулся от обиды и возмущения: — Ты что, совсем мне больше не доверяешь? «Что это за секреты такие, о которых мне знать не положено, а бабе Липе сказать можно?» Пашка ничего не ответил. Вперив взгляд в пространство перед собой и сжав губу в полоску, сидел хмурый и по-прежнему чужой. Нет, я его вообще не узнавал. Его что, правда, подменили? Моего куда-то забрали, а на его место подсунули вотэтовот — чужое и непонятное, которое сидит сейчас передо мной и упорно отводит глаза. — Паш, посмотри на меня! Пашка нехотя взглянул и, вздохнув, поднялся и отошёл к окну. Не поворачиваясь, сказал: — Тём, чё ты хочешь? Мы с тобой всё обсудили. Если бы не эти бумажки, я бы завтра уехал, а ты остался. Сейчас ничего не изменилось оттого, что ты тоже поедешь. Можешь увезти всё это домой, а потом вернуться обратно. У меня есть одно дело в городе, и тебя оно не касается. Теперь у меня свои дела, а у тебя — свои. Так проще обоим! — и ядовито добавил: — Вернёшься к приезду Лены. Я был растерян и подавлен: что угодно, но такого точно не ожидал. Что я сделал, что?! Почему мой единственный друг так со мной поступает? Его отчуждение было для меня ушатом холодной воды. Получается, если я не смогу стать тем, кем он хочет, чтобы я стал для него, то меня можно выбросить из жизни, как ненужный хлам и забыть? И то, что мы пережили вместе в Безвременье — тоже? Как бы там ни было — такого я не заслужил. Это было предательством. И этого я простить не мог. — Хорошо! — помолчав, холодно сказал я, — Раз не хочешь говорить, настаивать не стану. Тем более, как ты сказал, меня твоё дело не касается. Десять пачек — твои. Спрячешь где-нибудь дома, найдёшь, куда убрать. Но одного с таким грузом я тебя отпустить не могу — провожу, да и свои увезу тоже. А дальше как знаешь, Паша, я тебя услышал. Баба Липа утренним возвращается? Он кивнул, не поднимая головы. — Отлично! Встретимся на остановке ко второму рейсу, в одиннадцать. Я говорил, глядя перед собой, монотонно, как робот. Обида, захлестнув тугим жгутом, встала комком в горле, но я не дал воли бушевавшим во мне чувствам, не сказал ни слова упрёка. Молча сложил половину пачек в пакет, скрутил и сунул за пазуху. — Пока. Не опаздывай, — бросил через плечо и, не взглянув на Пашку, вышел. Паша Хлопок входной двери прозвучал как выстрел. Я вздрогнул. Вся моя выдержка вмиг испарилась. Подскочив к дивану, с яростью смахнул пачки на пол. Непрочные полоски бумаги порвались, и деньги веером разлетелись по комнате. Я обессиленно сел на диван и, схватившись обеими руками за ворот футболки, согнулся, раскачиваясь из стороны в сторону, зажимая рот костяшками пальцев. Мне не хватало воздуха, глухие рыдания прорывались наружу, но слёз не было. Ничего больше не было. Весь мир потух. Была только одна невыносимая боль, заполнившая всего меня и окружающее пространство. Хотелось выть долго и протяжно, чтобы выплеснуть из себя эту жгучую боль, но я с силой зажал рот воротом футболки, скомкав его в кулаке. «Всё… всё… всё… всё… это — всё!» — крутилось в башке. Я не представлял, как буду жить без Тимура. Вся моя сознательная жизнь была связана с ним. И вот я сам всё разрушил! Сам всё решил — за себя и за него. «Зачем я это сделал? Из-за Ленки? Да какая теперь разница, сейчас это уже не важно. Он сказал, что не отпустит, а я его прогнал. И он ушёл!» Не знаю, сколько времени сидел, сложившись пополам и ничего не видя перед собой, ничего не чувствуя, кроме давящей изнутри боли. В комнате уже начало темнеть. На смену боли пришло опустошение. От долгого сидения в одной позе затекло всё тело. Я с усилием разогнулся, пошатываясь, вышел и закрыл дверь на защёлку. Вернулся и, вывалил всё из рюкзака на диван, собрал с пола и спихал туда деньги. Запихивал как попало, сминая хрустящие бумажки. Так же, не разбираясь, постолкал все вещи в сумку и, с усилием закрыв молнию, бросил сумку и рюкзак у порога. Сил больше ни на что не оставалось. Я умер. Внутри меня была пустота. Не было ни мыслей, ни желаний — ничего. Лёг, укрывшись пледом, и сразу провалился, как в яму, в спасительный сон.