суббота (с утра до вечера)

В субботу Акааши просыпается первым. Лежит какое-то время в тишине раннего утра. Свет пробивается через занавески — всего один желтый луч — тянется через комнату и застывает, едва касаясь его вытянутой руки. Акааши наблюдает за ним недолго, пару секунд, а потом тихо выскальзывает из-под одеяла. Зябко ежится, когда по коже проскальзывает сквозняк из едва приоткрытой форточки. Он чистит зубы, плещет в лицо прохладной, приятно бодрящей водой. Тапочки тихо шуршат по светлому кафелю, и пол — холодный, когда Акааши снова выходит в комнату, — издает разрезающий воздух скрип. Бокуто все еще спит, повернувшись на бок, закинув на одеяло длинную ногу. Дышит глубоко и спокойно, и тот же желтый лучик осторожно, будто на пробу, скользит по его пальцам, перемещается на предплечье. Акааши присаживается около расслабленной руки, наклоняется и сначала только смотрит. Разбирает знакомые черты, пока они наконец не начинают казаться совсем чужими: острый угол нижней челюсти. Едва пробивающуюся щетину. Короткие, густые ресницы, чуть подрагивающие во сне. Рядом на полу начинает вибрировать будильник, и Акааши отключает его, не глядя. Тянется чуть вперед, сдвигая одеяло. Пальцем касается морщинки между бровей. Отводит упавшую на щеку прядь. — Надо вставать, — говорит. Бокуто издает низкий, грудной звук, растворяющийся в подушке. Поворачивается вслед за знакомым теплом. Притирается щекой к ладони в доверчивом, детском жесте. Акааши кажется, сейчас он попросит еще пять минут, назовет его мамой. Но ничего не случается. Бокуто открывает глаза, карие и — чуточку, прямо вокруг зрачка, — янтарные с желтым отливом. Трется о ладонь как ленивый кот, разве что не мурчит. Тянется и одним слитным, плавным движением сворачивается вокруг Акааши, обнимает за талию, дышит куда-то чуть выше пупка. — Уже девять, — собственный голос кажется Акааши незнакомым. Бокуто утробно мурчит, и в этом забавном звуке можно разобрать «я это сделаю, только потому что люблю тебя». Он щекотно трется носом о живот. Уговаривает себя сам секунд двадцать. Встает. Выглядит при этом, конечно, как древнегреческий бог: идеальный обнаженный торс и сползающие домашние штаны. — Побрейся, колешься, — просит Акааши. Рот Бокуто кривится обиженным «О». — Я мачо, — говорит он, оскорбленно складывает руки на груди. — Я брутален. Но ради тебя готов пойти даже на это, так что цени ВЕЛИЧИНУ, — расплывается в белозубой, абсолютно бесстыжей улыбке. Играет бровями так, что Акааши в стратегических целях закатывает глаза, — моей любви.

***

Они пьют одуряюще пахнущий шиповником чай, приятно-кислый, слегка отдающий корицей. Бокуто обхватывает свою чашку, любимую, с двумя совятами*, обеими руками. Делает несколько больших глотков подряд. Акааши следит из-под опущенных ресниц, как кадык на его горле опускается и снова возвращается на место. С волос Бокуто капает вода, впитывается в светлую ткань домашней футболки, и весь он — обманчивый образ спокойствия и уюта. Его холодные ступни касаются ног Акааши под столом, скользят выше и замирают, забравшись под штанину. Медленно теплеют, пока Акааши долго-долго держит во рту кусочек хлебца, а потом делает глоток и за ним другой обжигающего настоя шиповника. — За покупками? — спрашивает Бокуто. Подпирает лицо кулаками. Его ступня под столом поднимается еще немножко выше, а потом снова опускается. Задевает пальцы. Акааши кивает.

***

— Мы очень экономные взрослые люди, — говорит Бокуто в трубку. Акааши толкает перед собой тележку и проверяет себя по списку. — Мы взяли с собой пакеты из нашего пакета с пакетами. Акааши слышит, как громко ржет Куроо на том конце. — Это Кенма твоя жена, — язвительно частит Бокуто, — пошел ты в зад. САМ ПИДОР ПОНЯЛ. — Йогурт, — говорит Акааши, игнорируя оскорбленное выражение лица и демонстративно выключенный телефон — принеси, пожалуйста. Полуторапроцентный, штук восемь. — Он нас пидорами назвал. Акааши вздыхает. — Это грубо. Но в общем и целом он прав. Йогурты. Пожалуйста. Бокуто поворачивается на пятках на сто восемьдесят градусов и исчезает за стеллажами. Нахохлившийся, как большой совенок в своей черной парке, с торчащими перьями светлых волос. Возвращается, взбудораженный донельзя. Докладывает о чипсах по акции и малюсеньких бананах, таких милых, что их обязательно надо купить. Пока они медленно бредут вдоль стеллажей, скидывая в корзину салфетки и шампунь. Пока выбирают попкорн, потому что Бокуто хочет одновременно и сладкий, и соленый, и карамельный. Пока спорят, нужна ли им новая скатерть на маленький столик в кухне. И забывают из-за этого о яйцах и рисе, и Акааши ругается, сдвинув брови. И потом, когда Бокуто мягко касается его руки на ручке магазинной тележки, гладит костяшки — легко, машинально, не придавая этому маленькому жесту никакого особенного значения, — тогда Акааши чувствует себя отчего-то абсолютно цельным, монолитным. Без дыр и отсутствующих частей.

***

По пути до дома Бокуто перепрыгивает лужи и очень старательно ведет себя как гиперактивный подросток. Всячески привлекает к себе внимание. Поэтому из десятка яиц, лежащих в его пакете, целыми до дома доходят только восемь. Акааши не говорит ничего по этому поводу. Разбирает пакеты и взбивает пострадавшие яйца до пышной пены. Разогревает масло на сковородке. Бокуто мешает. Лезет под руки и заглядывает через плечо, снова напоминает кота. Трется чисто выбритым лицом о шею. И в итоге они целуются. Тягуче-медленно — посреди кухни, и недоразобранные пакеты с продуктами шуршат, когда Акааши случайно на них наступает. Бокуто шепчет сентиментальные глупости на ухо, крепко прижимает к себе. Довольный и разнеженный, ласковый до невозможного. Забирается руками под футболку, легко щипает кожу около лопатки. Смеется. Акааши мстительно кусает его за губу. Прячет отчего-то пылающее лицо в перекате плеча и все-таки (он упирается, но не особенно охотно), позволяет утащить себя в комнату.

***

Омлет подгорает с одной стороны, но в этом нет ничего страшного. Есть его сегодня вечером все равно никто не собирается.