Black Friday скидки

Соловушка

Слэш
R
Закончен
78
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
Миди, 20 страниц, 1 часть
Описание:
Будь Еся восторженной десятиклассницей — повелся бы. Но на самом деле он повелся и так.
Посвящение:
Солнце и Ане, вы котики
Примечания автора:
на самом деле, этой работой я горжусь больше, чем любой своей прозой, потому что люблю Есю всей душой
и, повторюсь, он не заслужил ничего из того, что я с ним сделала
мне все еще не стыдно.

часть одного большого вканонного ау, остальное здесь: https://ficbook.net/collections/9790275

Еся матерится как сапожник, я предупреждаю хД
сексизм, нетолерантность и прочие приятные вещички включены тоже, несмотря на то что мнение автора с мнением персонажа не совпадает.

спойлерный арт от офигенного человечка: http://ankad.tumblr.com/post/172069333461/oc-sergei-yesenin

написано на ЗФБ-18 для команды WTF Bungo Stray Dogs 2018
бета: Эйнэри
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
78 Нравится 5 Отзывы 16 В сборник Скачать
Настройки текста

Есть одна хорошая песня у соловушки - Песня панихидная по моей головушке. (с) Сергей Есенин

— Блядь, — с чувством выплюнул в высокое, звездное небо Еся и закрыл глаза. Лежать в сугробе было мягко, снег ласково холодил ссадину на щеке и ноющий затылок — кто-то в пылу драки вскользь заехал ему по голове трубой. Заехал бы чуть точнее — и Еся бы отправился обрывать крылышки ангелам и ссать с тучки на грешную землю, а так — приходилось валяться на земле, вызывая неодобрительные взгляды редких прохожих. «Ну мудак», с тоской подумалось Есе, «ну показалось тебе, что я у тебя телку увел, так сам и разбирайся, а не тащи с собой целую кучу друганов. Если ты так и в постели поступал, то ясно, чего она тебя кинула». Мысленные проклятья были столь же бессмысленны, как и мат вслух — его противники, покряхтывая и пошатываясь, разбрелись кто куда. Сам Еся собирался встать и вернуться на вечеринку, откуда его вытащили на улицу «разобраться по пацански», и надраться до синих чертей, но конечности отказывались подчиняться его воле и выглядели так же дохло, как и хвост кошки, из которой вчера сделали шаурму. Оставалось надеяться, что какая-нибудь симпатичная девчонка выйдет покурить и наткнется на бренное тело. Что ни говори, это могло стать приятным завершением вечера — самый короткий путь под юбку бабы всегда лежал через жалость. — Ты еще жив? Голос был мужской и незнакомый, и разочарование в розовых мечтах вызвало только злость. Хотелось послать самаритянина нахуй, но Еся только огрызнулся: — А что, у самого глаза на жопе? — Почему именно там? — изумился парень. Еся фыркнул — раздражение испарилось, как будто бы его и не было — и приоткрыл один глаз посмотреть на надоедливого собеседника. Тот, замотанный в теплый шарф, но без куртки и шапки, явно мерз, обхватив себя руками за плечи, однако не уходил, черной цаплей нависнув над лежащим Есей. Лица в неверном свете фонарей разглядеть было нельзя, но они забавно подсвечивали темные волосы, на которых медленно оседали снежинки. Будь Еся восторженной десятиклассницей — повелся бы, а так цокнул зубом. — Потому что гладиолус! — мстительно выдавил он старую шутку и поморщился от боли, стрельнувшей в подбородке. — Ты, бля, собираешься помочь мне подняться или просто так маячишь? Кажется, идея того, что помощь была бы очень кстати, в мозг этого чувака не заглядывала. Он с сомнением покосился на свою ладонь, а затем протянул ее Есе, который, наконец, заставил свои руки хоть как-то шевелиться. От резкого перепада давления закружилась голова, вновь напомнив о боевом ранении, и кое-как вставший во весь рост Еся едва не рухнул на парня — тот пошатнулся, но не упал. Еся впервые в жизни порадовался своему худощавому телосложению, потому что качком его неожиданный спаситель никак не выглядел — скорее наоборот, дрыщ дрыщом, и как в нем душа держится. В теплую квартиру, наполненную шумом, музыкой, ароматами еды и алкогольными парами, они ввалились в обнимку. Вокруг Еси тут же захлопотала хозяйка, причитая и предлагая наперебой вычурный коктейль, лед, воду, аспирин и что-то еще, за грохотом драм-машины слышно не было. Он согласился на первое, второе и четвертое, и свалился на диван в уголке, блаженно вытягиваясь и не обращая внимание на начавшую кровоточить царапину. Парень устроился напротив, поджав под себя ноги, и у Еси наконец появился шанс его рассмотреть. Худой, бледный как смерть, с четко очерченными скулами и едва-едва заметным румянцем от холода, он напоминал того пидора-вампира из сериалов, которые так любили девки. Еся как-то сходил в кино с одной на что-то такое и потом долго плевался. Покопавшись в памяти, он осознал, что пару раз точно видел сгорбленную фигуру где-то в стороне на бесконечных хмельных пати, но тогда его разум был занят куда более интересными — и, чего греха таить, куда более приятными вещами. — Спирт и лекарства, если их смешивать, могут оказать непредсказуемое воздействие на организм, — как бы между прочим проронил тот. — Я и не собирался их мешать, — буркнул Еся: люди, пытающиеся указывать другим как жить, обычно бесили его неимоверно, но завуалированный совет действительно был хорош. — А ты бы назвался, или тебе нравится, когда к тебе обращаются «Эй, ты»? — Федор, — церемонно представился тот, кажется, нисколько не обидевшись. — Сергей, — на автомате постарался соответствовать Еся. — То есть, бля, Есенин. Еся. Имя свое он недолюбливал. От «Сережа» тянуло фальшивым участием мачехи, «Серым» его достаточно долго звали в школе, чтобы ему успело это надоесть вусмерть, а за паузу в полном имени морды он бил сразу и не раздумывая. Прозвищем звали его все одногрупники, девушки — свои и чужие, друзья и знакомые. Федор вдумчиво кивнул, будто уже знал все это и не нуждался в пояснениях, и снова протянул руку — на сей раз для формального приветствия. Может, он и вправду знал, пришло в голову Есе через месяц знакомства. Наблюдательность Федора уступала только его отрешенности от мира — он подмечал кучу деталей, но они для него были словно конспект по философии для какого-нибудь заучки: интересная, но абсолютно бесполезная информация. Не то чтобы сам Еся собирался продолжать общение — мало ли левых чуваков доставало его из горы снега, но на следующей вечеринке он заметил Федора, нахохлившегося, словно воробей, на высоком стуле, и ноги сами понесли его к сиденью рядом. Слушать редкие, но точные комментарии оказалось куда веселее, чем играть на деньги или нюхать дурь, что притаскивали регулярно Рыжий и Олух. Порой на коленях у Еси обосновывались телки с блядским макияжем на все гляделки и прическами в стиле «я-вылила-на-себя-все-краски-что-нашла-у-своей-мамаши», и Федор смотрел на них задумчиво и слегка непонимающе, без ханжеского осуждения или смущения. Еся не возражал — ну пялится и пялится, от нее не убудет, от самого Еси тем паче, так нафиг базар устраивать. А потом Еся за него подрался. Стрелок он не забивал и обычно ввязывался в потасовки, только когда у кого-то играло рыцарство в заднице и появлялась готовность «сражаться за даму сердца». Почему-то то, что даму эту перетрахал весь универ, никого не волновало, а стоило Есе ухватить ее покрепче за сиську — и ведь даже против не была! — так против него сразу ополчались неудачливые кавалеры. Федор ничьей девкой, слава богу, не был, но, подходя на очередную хату, Еся увидел, как того толкнули в узенький закоулок, явно не от желания вести душещипательные беседы, и, выматерившись, поспешил вмешаться. Слово за слово — с учетом того, что Еся никогда не стеснялся в выражениях, — и ему чуть не прилетело в висок пудовым кулаком, хорошо, что успел пригнуться. Вообще, драться одному против двоих — заведомо хреновая мысль, что бы там ни говорили в боевиках с узкоглазыми мастерами кун-фу, и Еся намеревался толкнуть застывшего столбом Федора в направлении улицы, чтобы позвал кого-нибудь из знакомцев присоединиться, но тут откуда-то заорали: — Шухер! Менты! — и смельчаки исчезли, как трусы со шлюхи при виде двадцатки баксов. Еся замысловато выругался снова и потащил Федора за капюшон в противоположную сторону — тот явно не до конца понимал, чем может закончиться встреча с представителями власти. Как-то раз Еся просидел неделю в обезьяннике и повторять опыт катастрофически не желал. — Спасибо? — Федор произнес это скорее с вопросительной интонацией, когда они отошли на достаточное расстояние и Еся оперся руками о колени, стараясь восстановить дыхание. — Да как два пальца, — отмахнулся Еся от благодарности. — Ты мне лучше скажи, какого хрена они к тебе докопались? — Они отчего-то посчитали, что я готов вступить с ними в гомосексуальный контакт, — ответил Федор с таким выражением лица, будто почтеннейшей кондукторше отдавили ноги в родном трамвае. Видимо, степень охуевания Еси отразилась у него на лбу, потому что он наклонил голову и уточнил: — Я сказал что-то не то? Среди золотой молодежи, регулярно травящейся травой и паленой водярой, такие вещи отнюдь не приветствовались, но мало кто этого не пробовал хоть однажды. Главное было не называть это «отношениями», а так: потрахались-разбежались, в следующий раз сделаем морду кирпичом, будто друг друга впервые видим. Еся и сам был не без греха — прошлой зимой еще покувыркался с заезжим музыкантом и тогда же решил, что девчонки куда круче — мягкие, с сиськами и пахнут вкусно. Так что, если бы такое предложение поступило кому-либо еще, он бы даже не удивился. Другое дело, что случилось это с Федором. Федор был хикка до мозга костей, невысокий и неприметный — по крайней мере, пока не открывал рот со слишком острым языком (на левой руке у него неправильно сросся мизинец, и объяснением этому служило все то же), и во время приветствий умел поставить себя так, что никому из общих знакомых и в голову не пришло сократить его имя. Даже Еся, шатающийся с ним по впискам, никогда не рассматривал Федора как того, кому можно присунуть. Толкнуться членом между тонких, обкусанных и порой кровящих от ветра губ, намотать на кулак волосы, засадить по самые гланды — Еся испытал резкое желание ебнуться головой о стену, чтобы забыть к чертям собачьим и Федора с его «что-то не то» и «гомосексуальный контакт», и эти воображаемые образы. — Ну нахуй, — пробормотал он уже тише, а затем потянул Федора за рукав. — Валим, мне явно надо прибухнуть после такого. В следующий раз скажи, что я похотливые хуи им оторву и им же в жопу запихну, если они их в штанах удержать не могут. — Спасибо, — повторил Федор уже без сомнений, и уголки губ чуть дернулись вверх, как будто в улыбке. Еся, разумеется, на это уже не смотрел. Это, как ни странно, оказался не последний раз, когда кобели с переполняющим их либидо пытались приставать к Федору. Еся исправно выполнял свое обещание, если вежливый отказ не работал, и однажды обнаружил себя на кухне в крохотной квартирке, пока ее хозяин ставил чай и доставал аптечку — обработать ссадины. — Не дергайся, — предупредил Федор, зафиксировав подбородок и поднося к щеке ватку. — Будет жечься. Из чувства противоречия Еся хотел заявить, что он и сам не хуй с болота, а студент медицинского вуза, и знает, как себя лечить, но вместо этого прикрыл глаза и позволил Федору мягкими, круговыми движениями промакивать уже подсохшую кровяную корочку. Спирт противно щипался, но Еся покорно терпел, пока Федор не счел его состояние удовлетворительным и не отпустил, напоследок неловко проведя пальцем по скуле. Он почти потянулся вслед за приятно-прохладным прикосновением, прежде чем одернуть себя: размяк как течная сучка, да что ж такое, — и нарочито грубо поинтересовался, не выкипает ли чайник. Чай оказался странным, с отчетливым привкусом шалфея, и Еся не сразу решил, нравится он ему или нет. Федор же насыпал себе в чашку неимоверное количество сахара и теперь довольно жмурился, отогревая закоченевшие ладони горячим фарфором. На лоб ему падала непослушная прядь, но он привычно не обращал на нее внимания. Еся поймал себя на том, что откровенно залипает на него, и поспешил перевести взгляд, рассеянно осматривая окружающее пространство. Маленькая студия на четвертом этаже многоэтажки не представляла из себя ничего особенного: загроможденная мониторами, системниками, материнками и проводами, книгами по психологии и математике. Еся насчитал двенадцать подушек, пять разноцветных пледов, и штук двадцать расставленных по всем горизонтальным поверхностям в помещении кружек и искренне подивился, почему при такой любви к теплу Федор до сих пор не удосужился купить себе шапку. За окном свисали оборванные льдом еще в феврале провода, а за соседними домами вовсе не было видно неба — выбирай себе Еся квартиру под съем, ни за что бы не взял эту. Хотя, может… — Она не съемная, — ответил на незаданный вопрос Федор, осторожно дуя на исходящую паром чашку. Иногда Есе казалось, что в кармане он носил миниатюрный приборчик для чтения мыслей. — Дядюшка… — он негромко фыркнул, будто рассказал боянистый анекдот, — уехал в Ялту и попросил меня приглядеть, пока его командировка не закончится. Подозрений такое объяснение не вызвало бы только у пятилетнего ребенка, но Еся проглотил его и запил большим глотком чая. В конце концов, все имели право на собственные секреты. У Федора их было всего лишь немного больше, чем у остальных. В следующий свой визит Еся починил сползшую вниз цифру “пять” на двери, через два дня помог оттащить на помойку доисторический шкаф, который при открывании так скрипел и шатался, как будто в любую секунду готов был обрушиться на того неудачника, что посмел заглянуть в его глубины, в четверг отчего-то заявился делать доклад — с Федором оказалось необычайно уютно даже просто сидеть рядом, занимаясь каждый своим делом, — и увлекся настолько, что пропустил последний трамвай. Федор постелил ему на диванчике, на котором у Еси не помещались ноги этак до колена, и пошутил, что такими темпами Есе куда проще переехать к нему окончательно, нежели тратиться на проезд. Когда Еся осознал, что на кухне Федора появилась его личная кружка — желтая, с мультяшным далматинцем на боку, то понял, что шутка медленно, но верно превращается в реальность. Собаки Есе нравились больше любых других животных. Федор узнал об этом случайно: они возвращались с научной конференции, на которой Еся жестко посрался с каким-то светилом хирургии — если бы не воткнувшийся Есе в бок локоть, этот профессор светил бы еще и фонарем под глазом — когда навстречу из подворотни им выплыла рыжая лохматая дворняга. Ни капли не испугавшись, она доверчиво ткнулась мокрым носом в край пальто, и Еся, вздохнув, опустился на колени, вытаскивая из кармана завернутый в страницу газеты остаток собственной ссобойки. — Жри уже, блохастая, — недовольно проворчал он, подсунув ей под морду кусок сухой колбасы, и, наткнувшись на нечитаемый взгляд Федора, почему-то ощутил, что делает что-то неправильно: — Что? — Ничего, — Федор покачал головой, и из глаз его пропал надменный холод. Он присел рядом, протягивая руку, чтобы почесать чавкающую животинку за ушами. — Не ожидал, что ты любишь собак. Еся подавил в себе желание подобно ребенку отречься «я и не люблю» и задумался над тем, как бы понятнее объяснить свои мотивы. С формулировкой причин своих действий вслух у него всегда были проблемы, и обычно он ограничивался одним из цензурных или не очень вариантов «почему — потому что», но с Федором такое не прокатило бы. — Они хорошие, — Еся почувствовал, что начал фразу, как младшеклассница свое сочинение по английскому, и постарался исправиться: — Ну, бля, она хочет от меня еды, а не фиг пойми чего, и если я могу ее покормить, то хули бы нет? — Ты имел в виду, что животные выражают свои желания честно и понятно, в отличие от людей, что относится к их достоинствам. И если добрый поступок ничего не стоит, то совершить его лучше, чем нет, — подхватил Федор, не особо скрывая насмешку в голосе, и, предугадывая намерение Еси вспылить, добавил: — Тот профессор был неправ, кстати. Но физические угрозы сыграли бы против тебя. Общение с Федором напоминало долбанные качели: в одной реплике он мог и оскорбить, и похвалить. Соревноваться в остротах с его ядовитым языком Еся не собирался, а обижаться было бессмысленно. Куда больше его волновало неясное стремление наклониться ниже и чтобы Федор потрепал его по голове, как гладил сейчас бездомную псину. Он совершенно не знал, как с ним поступить. Неизвестность пугала и манила одновременно. Еся старательно отводил взгляд, когда понимал, что дольше минуты смотрит на тонкие, хрупкие запястья — или на молочно-белую кожу шеи, куда спадали прямые черные пряди, или на движения губ, когда Федор что-то рассказывал, — но дни проходили, за ними шли недели, а отпускать его эта странная, болезненная привязанность не спешила. Через месяц до Еси дошло, что с ним происходит и почему от случайных касаний Федора у него начинается тахикардия, и первым его желанием было пойти и прыгнуть в речку. Так он, конечно, не поступил и сделал вид, будто эта мысль никогда к нему не приходила: продолжал вести себя как обычно, заявлялся к Федору в гости, гулял по вечеринкам, по ночам перед коллоквиумами вызубривал все темы по фоткам конспекта. А потом он обнаружил себя в дальней комнате на очередной пати, когда ушел от основной компании, чтобы не наорать на дуру с уродливыми розовыми волосами, что присела на диванчик к Федору и прильнула к тому своим пятым размером — и понял, что барахтается в молоке и имеет все шансы умереть уставшим. Смысла отрицать не было. «Я влюблен в Федора Достоевского», произнес про себя он, примеряясь к этому факту, и сам удивился тому, как правдиво это прозвучало, заодно объясняя все: и бешенство, возникающее, когда кто-то старался приобнять Федора за плечи, и легкость, с которой Еся спускал ему с рук то, за что кто-либо еще в лучшем случае отделался бы сломанным носом, и потребность дотрагиваться — чаще, нежнее, чем мог бы кто-нибудь посторонний. И то, как Еся изо всех сил старался защитить Федора от всего мира. Возвращались со вписки они уже после двенадцати, на улицах не было ни души, а Федор разглагольствовал о каких-то новых методах проведения операций на мозге. Еся сам подсунул ему эту статью, но сейчас не готов был ее обсуждать, упорно стараясь не смотреть направо: Федор, увлеченно описывающий порядок вскрытия черепной кости, представлял собой слишком соблазнительное зрелище. Под ребрами болело так, что Есе хотелось предложить Федору пролечить его самого, раскрыть щипцами грудину, вырезать оттуда, как опухоль, эту влюбленность. Говорить о ней было страшно — он помнил еще, с каким презрением Федор упоминал о тех, кому доставало дурости предложить такое, но Есе казалось, что если он не признается прямо сейчас, то действительно пойдет покупать себе веревку — мыло и табурет, благо, у него были. Вынести этот груз в одиночку не хватало сил. «…Выражают свои желания честно и понятно», вдруг всплыло в памяти, и он остановился, ловя Федора за рукав. Тот поднял на него взгляд — чуток расфокусированный, как будто Еся прервал какие-то размышления, мало соотносящиеся с реальным миром, — и теперь уже промолчать не было никакой возможности. Будь что будет. — Я хочу тебя поцеловать, — выпалил Еся и не зажмурился в ожидании ответа только потому, что сам не смог бы простить себе такой трусости. — Зачем? — поинтересовался Федор, как будто ему сказали о полете на Юпитер или переезде в город с поэтичным названием Мухосранск, но, наверное, увидев в глазах Еси голубой экран, усмехнулся. — Но если ты так сформулировал вопрос, то — да, можно. Еся уставился на него в недоверии, но, не услышав в течение пяти секунд добивающего «шучу», шагнул вперед. Губы Федора послушно раскрылись под его собственными — сухие и ничуть не мягкие, горчащие шалфеем и какими-то еще травами. Еся отстранился на мгновение, прежде чем снова приникнуть к ним, как заблудившийся в пустыне бедуин — к роднику, с ослепляющей радостью отмечая, как Федор начинает отвечать на поцелуй — нерешительно поначалу, но потом смелея, опираясь на его плечи, чтобы дотянуться до более высокого Еси. От нежданной взаимности голова кружилась и становилась легкой-легкой, точно шарик с гелием внутри. Если бы у Еси в этот миг остановилось сердце, он не стал бы жалеть ни о чем. Он не представлял, сколько они простояли так, целуясь на пустой ночной улице, — Федор напоминал наркотик, добровольно отстраниться, попробовав однажды, казалось невозможным, — прежде чем тот сделал шаг назад, улыбаясь. Есе не хватало дыхания и потребовалось время, чтобы снова вспомнить, как складывать буквы в слова. — Ты… — он не знал, как спросить так, чтобы это не звучало пошло и банально, все понятия чудились тупыми и приземленными: как можно было описать то невероятное, что загоралось в его груди, стоило заметить лукавые искорки в лиловых глазах, и то, как он хотел, чтобы это доставалось только ему. — Мы теперь… — Да, — просто сказал ему Федор, милосердно позволяя ему не искать синонимы и метафоры для собственных чувств. И взял его ладонь в свою, переплетая их пальцы так естественно, будто они действительно были предназначены друг для друга. Последующие дни слились в один, бесконечный, долгий и счастливый, и Есе порой казалось, будто он в том закоулке откинул коньки, а теперь неведомо за какие заслуги получил себе маленький рай и личного ангела в пользование. Порой на него накатывало ощущение нереальности происходящего, и тогда он тянулся к Федору — целуя, обнимая, убеждаясь в его материальности. Федор фыркал скорее польщенно и разрешал творить все что угодно, пока это не вынуждало его выпускать ноутбук из рук — а в редких случаях он прощал Есе и это неудобство. Но и сам садился чуть ближе, чтобы соприкасаться локтями, и в общественном транспорте засыпал стоя, уткнувшись Есе лбом в плечо, — для него, чаще избегавшего чужих прикосновений, чем искавшего их, это выглядело жестом поразительного доверия. Найди Еся медную лампу или вылови из лужицы у подъезда золотую рыбку, то не смог бы придумать, что им загадать: все, чего он желал, уже у него было. Иногда, конечно, идиллия сбоила. Федор, растекшись по дивану, лениво наблюдал, как Еся, матерясь и периодически роняя расческу, пытался привести наэлектризованные волосы в приличный вид. Никакого геля или лака в квартире Федора, разумеется, не было, а Еся вспомнил об этом слишком поздно, чтобы успеть заехать к себе на другой конец города. На эту вечеринку ему идти не хотелось — альтернативой было завалиться на тощие колени вихрастой головой и пялиться в экран, пока глаза не заслезятся, пока Федору самому не надоест возиться с кодом и он не включит какой-нибудь фильм: Еся променял бы с десяток шумных пати на один такой вечер. Но приглашала его любимая дочурка декана, капризная и избалованная принцесса, а вылететь с универа только потому, что обидел зазнавшуюся корову, Есе казалось полнейшим идиотизмом. Ткнувшись на прощание губами куда-то в подставленную щеку, Еся вылетел в подъезд пулей, на ходу застегивая куртку — вечерело, ветер швырнул ему в лицо пригоршню холодной мороси, стоило выйти на улицу. На вписке его встретили радостно — Еся давненько не появлялся, и ему тут же налили штрафную, заставили рассказывать популярные байки из универа. Еся в лицах разыграл одну, пошлую и тупую, про профессора остеологии, который хотел удовлетворить себя лучевой костью, а замдекана зашла в аудиторию без стука, под одобрительный ржач припомнил еще, и завертелся в хороводе беззаботного шального веселья, опомнившись только тогда, когда вокруг большая часть собутыльников вовсю храпела. Еся накрыл кого-то подвернувшимся под локоть пледом и направился к выходу, стараясь обойти разбросанную тут и там посуду, но в коридорчике на него упала незнакомая ему девчонка — ее вроде привел кто-то из старожилов — и обвила его шею, стараясь удержаться — а может, и не только это, если судить по тому, как она игриво подмигнула. — Хочешь? — невнятно протянула она ему прямо в губы, пьяно хихикая и прижимаясь пышными титьками к свитеру. — Ты краса-а-вчк. Словно вляпаться пальцами в жженую карамель, сравнил Еся: вроде и сладко, а вроде и смертельно противно — трешь потом мылом, пока кожа не покраснеет, а на ладони не останется ни грамма приторной мерзости. Он бы согласился — симпатичная телка, манерно стонущая под его руками и членом, новое достижение в копилку, зависть приятелей, гогочущих, хлопающих по плечу и вполголоса отпускающих сальные шутейки, — все, что так нравилось ему раньше, что тут было раздумывать, он бы согласился, но… Но помнил, как дрожат у Федора ресницы, когда целуют его, а не он; как раздраженно он тягает Есю за светлые кудри, когда ему что-то не нравится; как, задумавшись, гладит его по загривку, словно пригревшуюся дворнягу. Вусмерть пьяная девка, вешавшаяся к нему на шею, не вызывала ничего, кроме глухой злости. Завтра она вряд ли вспомнит, что вела себя так развязно, и Еся не чувствовал ни малейших угрызений совести, роняя ее на подвернувшуюся софу и высвобождаясь из цепляющихся за него ярко-красных ногтей. От химического привкуса помады подташнивало, и он метнулся в ванную, наклонился над раковиной, полоща рот хлорированной водой. Долг гостя он уже выполнил, разве не так? — за окном звенел трамвай, значит, было никак не раньше шести часов. Нетерпение подтолкнуло его в спину — он больше не желал ни минуты провести тут, существовало лишь одно место, где ему по настоящему нравилось быть! — и Еся набросил куртку, в прохожей дежурно обняв вышедшую его проводить хозяйку, и едва не сорвался на бег, как только оказался среди спешащих на работу людей. Код от подъезда он вызубрил наизусть, и на четвертый этаж взлетел почти не запыхавшись, но ладонь его замерла над кнопкой звонка. Федор очень редко спал ночами, когда за ним никто не присматривал, и часто засиживался до первых солнечных лучей за мерцающим белыми светодиодами монитором. Но сейчас он наверняка уже прикорнул на подушке, не выпуская из ладоней мышку, даже во сне выглядя так, будто подсчитывает тройные интегралы в уме… а от Еси несло дешевым пойлом и сигаретным дымом, и будить Федора он совершенно не хотел. Еся устроился на первой ступеньке около самой двери и прислонился виском к бетонной стене. Можно было вернуться к себе, но при мысли о том, что надо будет встать, дойти до остановки и в утренней толчее ехать домой, зажатым между жирной задницей кондуктора и прыщавым малолеткой с гнилыми зубами, Есе стало дурно. Пять минут, пообещал он себе непонятно зачем, будто бы через это время с небес спустилась добренькая фея в голубом вертолете, взмахнула волшебной палочкой и мигом решила все его проблемы, и устало прикрыл глаза. Разбудил его тихий смешок. Еся вздрогнул, чуть не ударившись лбом о надпись «ЛЕША — ДУРА!» и поднял взгляд. Федор стоял на лестничной клетке, насмешливо скривив рот, но в том, как он щурился, Еся увидел искреннее веселье и облегченно выдохнул. Федор не сердился и не обижался, а это было главным. — Прости, — хрипло каркнул он и поморщился: голова слегка гудела. — Попросишь прощения у Марии Ивановны, — предложил ему Федор и помог подняться. На периферии сознания мелькнул мысль о том, насколько же он замерз, раз пальцы Федора показались ему теплыми. — Она позвонила мне и предупредила, что под дверью меня ждет маньяк, и чтобы я не вздумал выходить. Мне стоило больших трудов уговорить ее не вызывать милицию. С соседскими старушками Федор имел прекрасные отношения. Старые кошелки хором восхищались вежливым молодым человеком, старались откормить его горами блинов и оладий и ненавязчиво приглашали в гости, предлагая познакомить со своими незамужними дочерями или внучками — чем выбешивали Есю донельзя, и от откровенного хамства его сдерживали только просьбы Федора. В самой популярной из легенд, что ходили по дому, бедный и благородный, аки Ефросинья Полоцкая, Федор пообещал тетушке Агафье, которую попросила сестра из Киева, у которой коллега на работе отправляла сына начальника в медицинский университет, приглядеть за беспутным шалопаем, коим в глазах умудренных возрастом и осознанием собственной правоты сплетниц выглядел Еся. Если к появлению этой истории Федор и приложил какие-либо усилия, то все равно делал вид абсолютно непричастного человека. Еся не возражал: узнай эти ханжи хоть каплю правды, травля, шепотки и гадости за спиной им были бы обеспечены. За себя Еся всегда мог постоять, но беспокойство за Федора советовало ему не делать глупостей. Федор захлопнул за ними дверь прихожей и потребовал стянуть с себя отсыревшую одежду, пока он будет наполнять ванну. Отогреться в горячей воде сейчас казалось пределом мечтаний, поэтому Еся промычал что-то очень благодарное, пытаясь стащить с шеи завязавшийся не иначе как морским узлом шарф. Ванна в квартире стояла еще советских времен, глубокая, но не широкая. У Еси из нее забавно торчали колени, но за возможность расслабиться в тепле и покое он бы вытерпел и более значительные неудобства. Откинувшись на спинку и счастливо зажмурившись, Еся не сразу услышал тихие шаги. Федор закатал рукава и сбросил тапки, оставшись босиком на плитке, аккуратно проскальзывая между стиральной машиной и батареей, чтобы встать за его спиной, и Еся порадовался тому, что раскраснелся от пара достаточно, чтобы списать на него смущение, обжегшее ему щеки. Он никогда не стеснялся своего тела или находиться голым не в одиночестве, но Федор… С Федором все было по другому. — Когда ты вернулся? — Федор запустил тонкие пальцы ему в волосы, ласково потирая кожу затылка, и Еся едва не застонал от удовольствия под прикосновениями. Собственные золотые кудри всегда были предметом его гордости, обычно он тратил по полчаса с утра минимум, чтобы красиво их уложить, и не разрешал ни одной из своих пассий портить прическу. Но если они нравились Федору, то Еся позволил бы делать с ними что угодно. Под мягкими поглаживаниями он плавился, как масло, оставленное под солнцем, и не сразу сообразил, что вопрос требовал реакции. — В семь… наверное. — В семь утра — и проспал у моего порога до восьми вечера? — рассмеялся Федор, и то, как довольно прозвучал его голос, вмиг искупило холод и затекшую спину. Еся собирался ответить что-нибудь острое, чтобы заставить исчезнуть легко читающийся подтекст, — или что-нибудь, что сделало бы его еще более очевидным: в конце концов, разве не ночевали нищие у ступеней церкви, надеясь на корочку хлеба — но тут Федор надавил ему на плечи. Силы заставить сдвинуться вниз у него бы не хватило, но Еся послушно задержал дыхание и опустился под воду. Он не помнил, когда в последний раз кто-то мыл ему голову. Мать умерла, когда ему было три, мачеха никогда не решилась бы портить маникюр ради такой низменной цели, а младшую сестру подпускать к своим волосам попросту было опасно. Шампунь пах ромашкой и растертой в кашицу пижмой, Федор напевал какую-то мелодию из классики, и Еся растекся по эмалированной поверхности безвольной амебой. Ощущение тяжести от бурно проведенной ночи уходило, стекало вместе с каплями воды и клочьями пены. Еся ни за что бы не догадался, что это может быть так приятно — когда кто-то, кого ты… кто тебе действительно нравится, таким образом проявляет заботу. Когда на волосах и шее не осталось мыльной взвеси, Федор потянулся повесить душ — крепление располагалось неудобно, приходилось перегибаться через всю ванну, а Федору к тому же не хватало роста. Он оперся одной рукой на стену, а второй с трудом поместил ручку в держатель и, пошатнувшись, вцепился в него, чтобы не упасть. Весил он всего ничего — одни кости, как вздыхали бабушки во дворе — и крепление вполне выдержало бы его без особых усилий. Если бы не развинтившийся болт. Еся заметил это слишком поздно и не успел предупредить — только вскинуть руки, ловя худое тело, чтобы Федор не ударился о твердый бортик — а Еся был мягким и готовым простить. Промокший Федор, практически сидящий у него на коленях, смотрел чуть растерянно — Еся попытался зарисовать это выражение в памяти, потому что моменты, когда Федор чего-то не ожидал, наступали крайне редко. С рукавов капало, штаны промокли насквозь, сбитое резкой сменой положения в пространстве дыхание еще не восстановилось, и выглядел он очаровательно-взбудораженным. Устоять Еся не смог. Федор недовольно замычал сквозь поцелуй, но быстро сдался — потянулся вперед, практически ложась к Есе на грудь и не высказывая возражений, когда Еся задрал на его спине рубашку, чтобы пройтись пальцами по выступающим позвонкам. Сейчас он бы и не вспомнил, как холодно ему было: жар расползался изнутри, согревая, заполняя собой грудную клетку. Федор прижался ширинкой к его паху и потерся — больновато из-за жесткой и мокрой ткани, но до одурения возбуждающе. Еся обнял его крепче и поцеловал его еще раз, и еще раз, и еще, пока Федор не отстранился, посмеиваясь, вернув себе прежнюю уверенность и властность. При взгляде на тонкие губы, изломанные улыбкой, Еся почувствовал, что готов ради них на все. — Тише, — проронил Федор — лиловые глаза его искрились. — Подождешь меня в комнате? Еся не сразу понял, о чем его просят, а когда до него дошло — наверняка сравнялся по цвету со спелой клюквой. Столько обещания было в этом «подождешь», в том, как Федор сглатывал и, не осознавая этого, слизывал языком капли из уголка рта, что Еся потянулся к нему снова, молча выторговывая свое право на пару-тройку прикосновений напоследок, прежде чем Федор весело запустил в него полотенцем, и ему пришлось ретироваться за дверь. Стоило обдумать, стоило подождать, стоило… Еся ощущал себя так, будто в мозгах его случилось короткое замыкание, и возбуждение не хотело уходить, подпитываемое фантазиями, рожденными шумом воды. Он не был уверен ни в чем, но разве была какая-нибудь разница, пока Федор разрешал ему дотрагиваться до себя так, пока Федору нравились его касания — в конце концов, со стояком в ванной оказался не только Еся. Пальцы сводило от желания снова почувствовать ими гладкую кожу с выпирающими костями, и Еся практически считал секунды до того, как Федор вновь окажется рядом. Скрипнули петли. Еся обернулся — Федор, завернувшись в полотенце, прислонился к косяку, улыбаясь почти шало. Из головы мигом вылетели все заготовленные слова, и Еся преодолел расстояние между ними за два широких шага, провел по острым ребрам, небрежно отшвырнул полотенце — Федор даже не поборолся за него для приличия, обнимая в ответ и позволяя утащить себя на кровать, уронить навзничь, накрыть горячим телом. Еся слизал стекающие к ключицам капли воды и не удержался — впился чуть левее дергающегося кадыка, чтобы бледная кожа расцвела синим пятном — мнимым доказательством принадлежности, действительным свидетельством его болезненной зависимости. Федор под ним был ласковый и открытый, и Еся сходил с ума от вседозволенности, будто заранее получил прощение за все, что совершит этой ночью, как бы грешно оно не было. Можно было вслушиваться в тщетно заглушаемые вздохи, можно было обшарить все тело, сжать в ладонях ягодицы, пальцами провести между ними, слегка надавив, и следом, не в силах терпеть, ткнуться членом, помогая рукой, и едва не кончить сразу же от того, как головка раздвигает тугие мышцы. Еся бы свихнулся бы мигом от обжигающей тесноты, но Федор запрокинул голову и закусил губу, и он почувствовал себя виноватым за свою неосторожность. Федор наверняка не привык к такому, вполне возможно, что это его первый… Что Еся первый, кому можно так прижимать его к себе и сокращать дистанцию до нуля. Мысль об этом поселилась в груди пластилиновым комком, мешающим сделать полноценный вдох, и словно проросла полевым вьюнком, обвив тонкими побегами — не выдрать — сердце и сдавив его до боли. — Прости, — выдохнул Еся и поспешил собрать губами невольно выступившие слезы с ресниц, — прости, я сейчас… Какой же ты… Охуенный, хотелось ему сказать, но вместо этого он опустился к тонкой, птичьей шее, чтобы оставить еще след, прикусить, поиграть языком с влажной от пота и слюны коже, и погладил подрагивающий живот, а затем на пробу подался назад, выходя мучительно медленно, прежде чем опять толкнуться, в каком-то экстазе наблюдая, как Федора выгибает на постели. На краткий период присвоить себе его, доставить удовольствие, перекрывающее неприятные ощущения, — Еся не мог представить высшего наслаждения: если плод с древа познания был хотя бы вполовину так же сладок, то он без сомнений променял бы на него весь Эдемский сад. Собственную порывистость Еся постарался компенсировать движениями рук и хаотичными поцелуями, и едва не пропустил мгновение, когда на очередном толчке Федор захлебнулся воздухом и почти жалобно застонал, впиваясь неровными ногтями в плечи. Еся замер на секунду — звук протек по позвоночнику, как электрический разряд, и он изо всех сил постарался не сорваться на непреднамеренную грубость, вжимая Федора в сбитую простынь, — но тот скрестил лодыжки у него за спиной и прошептал: — Хорошо… — раскрасневшийся, с блестящими черными зрачками и припухшей нижней губой, такой красивый, красивее любой девчонки, лучше любой девчонки, самый лучший на всем белом свете! — Двигайся же. Ни одному пожеланию Еся не следовал так покорно. Федор мешал резкие выдохи со стонами и безвольно мотал головой из стороны в сторону, на краткий период растеряв обычное высокомерие, и Еся всматривался, впитывал в себя всю картину, отчаянно желая сохранить ее в памяти навечно. Если ценой за это стала бы его душа, он отдал бы ее Федору не раздумывая. Сейчас он отдал бы Федору все, что бы тот ни попросил. И когда Федор мелко задрожал, распахнув невидящие глаза, Еся не выдержал, теряя себя в оглушающем безумии. Отдышавшись, он разомкнул руки и осторожно откатился в сторону. Федор протянул ему пачку салфеток, но сам устроил голову на его локте, никак не помогая наводить порядок. Это не раздражало абсолютно: после близости с ним вовсе не хотелось спешить под душ вновь, смывая с себя следы секса, и Еся только наскоро обтерся, уронив скомканный белый шарик куда-то под кровать и пообещав заняться наведением порядка с утра. Надо было сказать вслух, объяснить, что это больше, чем он смел даже думать, что он отнюдь не против, если это продолжится — навсегда, навеки, и что пусть он не может предложить ничего, кроме беспутной своей жизни, но с радостью разделил бы ее с Федором… но тишина, что воцарилась в комнате, была умиротворяющей, а не напряженной, мокрые кончики волос щекотали ему подбородок, а Федор, свернувшийся калачиком под обнимающей его рукой, уже дремал. Еся прижался губами к его затылку и уснул мгновенно и так спокойно, как никогда раньше. К полудню его разбудил звон столовых приборов, и, набросив себе на плечи плед — как тогу в лучших традициях римских императоров, он сонно переполз на крохотную кухоньку. Федор колдовал у плиты, стараясь превратить остатки продуктов, которые, наверное, просто не успела сожрать та мышь, что повесилась у него в холодильнике, в более или менее приличный завтрак. Еся молча обнял его сзади, сцепив руки в замок на животе, и любые объяснения вдруг стали не нужны. Необходимость появиться на сегодняшних парах по-прежнему бесила, но уже не так, как прежде: было куда легче уходить из дома, если в груди поселилась твердая уверенность в том, что его возвращения ждут. Впрочем, всю лекцию по внутренним болезням мозг Еси заполняли размышления вовсе не о лейкоцитах и вирусах. Он даже на краткий миг позавидовал Федору — тот учился по какой-то специальной госшняге на программиста, которая давала студентам возможность вообще не появляться в универе, если те вовремя сдавали лабораторные. Методы Гаусса и внешняя сортировка не могли вызвать никаких трудностей у Федора, который однажды едва не взломал базы данных самого популярного мобильного оператора в их районе. Вообще, с компьютерами Федора связывали самые дружеские отношения. Зависшие программы сами по себе начинали работать, стоило его пальцам нажать пару кнопок на клавиатуре, любые пароли подбирались не более, чем за пару часов, и единственной серьезной проблемой в его жизни были моменты, когда пропадало электричество или доступ во всемирную паутину. Один раз Федор с утра до вечера в сопровождении замотавшегося, но не желающего спорить Еси, ходил по всем инстанциям провайдера, который по ошибке отключил ему интернет. Если учитывать, что купить еды он мог забывать в течение дней пяти, то подобное служило нехилым таким аргументом. Насчет похода в магазин, кстати, все равно неплохо бы было что-нибудь решить. По дороге из дражайшей обители знаний Еся наткнулся на круглосуточный супермаркет и заскочил туда, надеясь добыть чего-нибудь на ужин… а на самом деле, никто не мешал закупиться на всю неделю, раз уж Еся бывает у Федора куда чаще, чем в своей съемной квартирке на окраине. Раз уж Еся настолько привязался к тому месту, что и не заметил, как мысленно назвал его домом. Как любой настоящий пацан, рано съехавший от родителей, Еся предпочитал брать простое и легкое в приготовлении. Набросав в пластиковую корзинку с воодушевляющей листовкой, посвященной Дню Победы, валявшейся на дне, всего понемногу, он собрался проталкиваться к кассам, но замер перед прилавком, на котором красными боками поблескивали яблоки и матовым отсветом желтели груши. Ему внезапно захотелось принести не только обязательный набор, но и что-то, чтобы просто порадовать, или, может, рассмешить неуклюжей попыткой это сделать, но он понятия не имел, какие фрукты любит Федор. Он вообще знал о Федоре кошмарно мало: имя, фамилия, больше подходящая какому-нибудь древнему знатному роду, подозрительный дядюшка из Ялты, — и все. Ни откуда тот взялся, ни что собирается делать потом, после университета, ни кучу чисел и подробностей, которые обычно и составляют образ человека в чьей-то памяти. Как-то так получилось, что Федор казался цельным и без них, ярким и более живым, чем все, чью биографию Еся мог расписать поминутно. Выяснять эти мелочи чудилось глупым — как смотреть на июльское солнце в зените, стараясь понять, какого оно цвета. Это не значило, что Есе не хотелось узнать: разве кто-нибудь откажется от сокровищ дракона только потому, что уже носит золотой браслет на запястье? Хмурая продавщица с черным зубом взвесила ему ветку зеленого винограда — без косточек, твердого, такого, что брызгался на язык сладковатым бесцветным соком, едва раскусишь упругую оболочку. Еся представил, как Федор с исследовательским интересом сдавливает в пальцах ягоду, пока тонкая прозрачная кожица не начнет трескаться и слезать, обнажая блестящую мякоть, и сглотнул ставшую слишком вязкой слюну. Тяжелый пакет он забросил на плечо, и тот бил его по спине, реагируя на быстрый шаг, но Еся не мог заставить себя идти медленнее. И коробку с виноградом впихнул в руки Федору, вышедшему его встретить, почти агрессивно, стараясь замаскировать неожиданную робость. Судя по приподнявшейся брови, Федор все понял, но не стал комментировать, отправляясь мыть угощение. Еся, ругаясь под нос, расстегнул заевшую молнию, запрыгал на одной ноге, стягивая кроссовок со второй, и только над раковиной обнаружил у себя неприлично счастливое выражение лица — как будто ему пять и на день рождения он получил давно желаемый конструктор, но изо всех сил старается выглядеть взросло и не лыбиться от уха до уха. Быстро сполоснуться водой из сложенных ковшиком ладоней не помогло — Еся попялился на влюбленного идиота в зеркале еще с минуту, а затем с широкой ухмылкой ему подмигнул. На край кровати он практически упал, и лишь тогда разрешил себе посмотреть на Федора — и очень порадоваться, что успел принять сидячее положение. Нет, Федор не стал разбирать виноград на составные части, но то, как он аккуратно отрывал, чуть покручивая, ягоду от ветки, а затем клал в рот, слегка приминая подушечками губу, можно было показывать в кинотеатрах, строго с пометкой 18+. Но черта с два Еся позволил бы кому-нибудь еще это увидеть. Это был как раз подходящий момент, чтобы задать вопросы, мучавшие его по пути: Еся набрал воздуха для заготовленной фразы — и вдруг понял, что ему на самом деле все равно. Федор, со всеми своими тайнами и недомолвками, нечеловеческой гениальностью, неясным прошлым, не дающий ему никаких обещаний, по неведомой причине относящийся к большинству людей с тщательно скрываемым презрением — Федор все еще оставался так дорог ему, что простить ему можно было это все и больше. Сейчас ему куда больше хотелось прислониться лбом к чужому виску да ощутить на языке фруктовую сладость, а для всех расспросов будет время и завтра. Он пододвинулся ближе, укладывая голову на чужое плечо — Федор завозился, откидываясь на подложенную под спину подушку, устраиваясь поудобнее, и протянул ему виноградинку, не переводя взгляд от монитора. Еся взял ее из холодных пальцев губами, и завтра перестало существовать. С Федором вообще поразительно легко забывалось о времени. Еся часами мог слушать его рассуждения обо всем на свете — говорил он с обычной своей иронией, обличая все, что только становилось предметом разговора. Чаще всего осуждал он человеческую натуру — и бледное лицо его в эти моменты озарялось неясным внутренним светом. — Посмотри на них, — Федор взмахивал рукой в порыве вдохновения. — Хвалятся своими грехами, как будто драгоценностями, предпочитают ложь неприятной правде, за монеты готовы удавить ближнего, трещат, подобно саранче, и в словах их нет никакой мысли — что за нелепые создания? — Изменить людей мог бы только бог, — заметил как-то раз Еся, заваривая себе чай. Не то чтобы ему хотелось спорить, но было безумно интересно, что на это скажет Федор. Последовавшее за этим молчание не разбивалось ничем в течении секунд десяти. — В таком случае, — отозвался Федор наконец так тихо, что Еся бы не услышал, если бы не вслушивался изо всех сил, — мне придется стать Богом. Еся повернулся к нему, ожидая заметить привычную насмешку в уголках губ, но Федор смотрел слишком серьезно — так, что Есе на мгновение стало страшно. Так смотрели люди, доверяющие кому-то свой самый жуткий секрет, самую кошмарную тайну, и в этот момент они становились слишком уязвимы для обидных слов, и собственная неуклюжесть в подборе фраз показалась Есе проклятьем. Меньше всего на свете он хотел причинить боль Федору. Еся отставил кружку на стол и присел рядом, выгадывая себе пару лишних секунд обдумать ответную реплику, и, взяв Федора за руку, поцеловал обнаженное запястье. Ничего более святого для него не существовало. — Ты и так единственный бог, которому я готов молиться, — признался он порывисто, сжимая чужую ладонь, платя откровенностью за откровенность. Долго напряжения, порожденного собственной честностью, он не выдержал и поспешил нервно затараторить что-нибудь более в своем духе: — К тому же, офигенно будет: подвалят ко мне на улице эти сектанты, начнут предлагать «а не хотите ли поговорить…», а я им «да я вашего бога!»… — Я швырну в тебя молнию, — перебил его Федор. Жесткое, застывшее выражение ушло с его лица, и глаза у него смеялись. — За богохульство. — Швыряй, — Еся поспешил с облегчением согласиться и намекающе прижался скулой к ровно бьющемуся пульсу. — А можно я заранее выпрошу себе индульгенцию? Судя по тому, как Федор наклонился к нему, надавливая на затылок второй рукой, ничего против метода выпрашивания он не имел. Больше они эту тему не поднимали, чему Еся втайне был рад. Чужие секреты чересчур хрупкая вещь, как бабушкин хрустальный сервиз — стоит хранить в глубине души и беречь, как зеницу ока, но доставать только в очень выдающихся ситуациях. Секрет Еси Федор раскрыл нечаянно: иначе случиться просто не могло, у Еси отнимался язык, как только он пытался рассказать. Эта тайна обязательно стоила бы ему головы, пронюхай про нее какое-нибудь трепло, но Федор заслуживал знать, поэтому Еся старательно подбирал логичные оправдания, но каждый раз все откладывал и откладывал на потом. Но как-то проснулся посреди ночи и обнаружил Федора сидящим на кровати и наблюдающим за перемещением черных пятен на стене. Переползали с места на место они независимо от источника света, и Еся замер в ужасе, но Федор перевел на него вопросительный взгляд, и ему пришлось подняться и постараться сказать хоть сейчас, раз уж кормить себя завтраками больше не выйдет. — Я… короч… — он взлохматил волосы, стараясь не нервничать, но получалось не очень: признаваться даже Федору в том, что ты вроде как являешься тем, кого официально не существует, а неофициально приставляют к стенке — и все, прости-прощай мальчик, было нелегко. Когда Еся выяснил — еще в подростковом возрасте — что тень его может двигаться не синхронно с самим Есей, то предпочел забыть это и никогда не вспоминать, и ему порой казалось, что эта самая тень за это на него некисло так обижена. — Я знаю, — Федор фыркнул. — Он просыпается, когда ты спишь. Не волнуйся, — добавил он, заметив, как напрягся Еся, и прикоснулся к обоям. Еся застыл, не в силах ему помешать, но ничего ужасного не произошло. Тень задрожала, а затем потянулась к месту касания, теряя форму и вновь ее обретая. Кем же был Федор, что Есин извечный спутник — чернее ночного неба, темнее подводных пещер — так послушно ластился к тонким пальцам, прижавшимся к стене? — У тебя… тоже? — внезапная догадка не вызвала отторжения — Федору пошло бы владеть подобной силой — и вознаградилась кивком. — Хочешь, я покажу? — Федор облизал пересохшие губы, и в глазах его зажглось что-то непонятное, смертельно опасное. Есе почудилось, будто он кладет свое сердце на весы и со страхом ждет, что перышко все же перевесит. Да, собирался ответить он, потому что отчаянно желал этого, потому что способность у Федора должна была быть бесконечно прекрасная и бесконечно жуткая — почти как он сам, покажи мне, разложи меня на молекулы перед своим взглядом, привяжи меня к себе еще крепче, слышишь? — Если на то будет твоя воля, — ляпнул он вместо этого, почему-то едва не процитировав библию, и тут же внутренним чутьем осознал, что это оказался правильный ответ. Федор растянул губы в улыбке и уронил Есю обратно на постель. Тень на стене осуждающе погрозила им пальцем и растворилась в полумраке, снова становясь простым итогом преломления фотонных лучей. Свой талант Федор так и не показал, но Еся не жаловался. Если Федор не собирался — ну и пусть, а Есе всего хватало и без этой тайны. Он засыпал у Федора на коленях, спорил с ним по мелочам — но всегда уступал, держал тайком его за руку в трамвае — люди вокруг все равно смотрели только внутрь себя, и был так поразительно счастлив, что сам себе напоминал бокал, до краев заполненный солнечным светом. А потом все закончилось. Еся вернулся домой поздно — задержали на семинаре — и в дверях комнаты остановился в удивлении. Федор сжимал в руках письмо — бумажное, что удивительно, учитывая его страсть к электронным, и хмурился. В горле закололо предчувствием чего-то недоброго, будто Еся случайно проглотил небольшого ёжика — или шипастую зеленую оболочку каштана. Он опустился перед креслом на корточки, обнимая Федора за пояс и одним взглядом спрашивая «все хорошо?» — Все в порядке, — улыбнулся ему Федор и уронил письмо, как ненужную бумажку — Еся только мельком увидел подпись «Всегда Ваш, профессор П…» и далее неразборчиво. Антарктические льды в глазах его, черных от недостатка освещения, трескаться не спешили. Еся ему не поверил: глянул снизу вверх и погладил по твердой, ровной спине, пытаясь передать и свое беспокойство, и готовность поддержать. Федор тряхнул головой — челка свалилась на лицо, пряча его черты в дрожащих тенях — и глухо сказал: — Через два дня я уезжаю. — Куда? — не понял Еся. — И как надолго? В хриплом, лающем смехе Федора радости не было вовсе — только бесконечная язвительность, и Еся прочитал ответ на свой второй вопрос в интонации и в том, как Федор взял его лицо в ладони. Осознание будто ударило обухом по голове. Он приоткрыл рот — спросить, уточнить, попросить, но Федор прижал к его губам палец. — Не думай об этом, — приказал он резко, так, что ослушаться его было нельзя, но как можно не думать, если он!.. Федор, верно, прочитав все его эмоции, смягчился и добавил: — Пожалуйста, Еся. То, как Федор произносил его имя, можно было добавить в список самых жестоких оружий в истории человечества, и Еся не посмел спрашивать что-то еще. Два дня прошли для Еси как в тумане: он сидел на диване, пока Федор кому-то звонил, что-то согласовывал, складывал в небольшую сумку самое необходимое на первое время, и пытался представить: каково это — жить без всего этого. Жить без сонного сопения рядом по утрам, и без дополнительной ложки сахара в кофе, потому что, несмотря на все ухищрения, заспанный Федор все равно путал кружки, без острых замечаний и мимолетной, будто случайной, но оттого такой ценной похвалы, без свечения мониторов вечерами и быстрых поцелуев. Жить без Федора, когда тот уже стал самым главным, самым нужным человеком во вселенной. Наверное, так ощущалось рождение для ребенка, попавшего из теплого живота мамаши в жестокий внешний мир. Но Есе до смешного банально хотелось сравнить это со смертью. В последнюю ночь он так и не заснул, прислушиваясь к легкому дыханию Федора, устроившегося у него на плече, — что он сделал неверно, где он ошибся, что ему теперь приходится это терять? Вопросы клубились в воздухе, отказываясь смилостивиться и испариться. Еся не хотел на них отвечать, потому что все прекрасно понимал: дело было не в нем, просто далекая цель — новый, дивный, лучший мир — оказалась для Федора важнее всего на свете. Еся постарался на него из-за этого рассердиться, но не смог. На утреннем вокзале сквозь шум и гам толпы слышалась песнь соловья — слишком ранняя, чтобы на нее обратила внимание какая-нибудь пестрогрудая самочка. Есе звенящие ноты не нравились до боли, до закушенной губы: что-то было в ней мертвенное, похоронное, не приветствующее зелень и цветы, но наоборот, оплакивающее их. Федор отдал багаж мужичку-носильщику, о чем-то поговорил с кассиршей, задрал голову, чтобы рассмотреть на табло номер платформы и путь, и до Еси наконец достучалась жуткая реальность: Федор сейчас покажет проклятую бумажку толстой бабе в форме железнодорожника, может, махнет ему из окна ладонью, и Еся никогда больше его не увидит, проживет свою жизнь серо и пусто, и не услышит такого знакомого, такого родного насмешливого голоса, не сможет взъерошить неаккуратную прическу, никогда больше!.. В горле пересохло. — Все же уезжаешь? — выдавил он из себя, рассчитывая не иначе как на чудо: вдруг Федор передумает, вдруг сдаст билет, вдруг… — Уезжаю. Значит, надо прощаться? — Федор спросил почти равнодушно, глядя на сине-красные надписи, и тогда Еся не выдержал. Он шагнул вперед, притянув издавшего удивленный звук Федора к себе за талию, сгреб его в объятья, ссутулившись, чтобы уткнуться носом в черные встрепанные волосы, и замер в таком положении. Прохожие на них оборачивались — или ему так казалось — но Есе впервые было абсолютно похуй, что о нем подумают окружающие. Позови меня с собой, мысленно взмолился он, не уверенный в том, что язык его послушается, одно твое слово — и я брошу к чертям все, даже помирюсь с той тенью, она же может тебе пригодиться, пожалуйста, я же… я же тебя… Федор чуть отодвинулся, чтобы взглянуть ему в лицо, и ласково положил ладонь на щеку. Для того, кто парой слов мог вывернуть человеку душу наизнанку, в жесте этом было слишком много нежности, и Еся стиснул зубы. Состояние его было похоже на болезнь, на безумие — как на спор глотать залпом на морозе стопку беленькой, не зная, не подлил ли в рюмашку какой-нибудь нарик технического спирта, или как в детстве прыгать через полуметровую щель между пятиэтажками. Ничто на свете не заставило бы его отстраниться. — Я бы позвал тебя, — улыбнулся Федор слишком грустно, как будто бы не был в глазах Еси сейчас хозяином всего мира. — Но мы оба знаем, что это не то, чего ты на самом деле хочешь, верно? Никогда еще Еся так не ненавидел его правоту. Федор читал людей как открытые книги — или скорее буквари для дошколят — и утаить сомнения и сожаления от него не смог бы никто, и решения он всегда принимал самые лучшие на данный момент. Самодовольный и высокомерный ублюдок. — Лучше бы я тебя никогда не встречал, — зло выплюнул Еся и тут же вскинулся, предугадывая движение губ. — Заткнись, ради всего… Федор смотрел на него так, что хотелось умереть ради него, уничтожить вселенную или хотя бы взорвать поезд, чтобы он никуда не уехал. Еся подумал, что не разожмет объятья ни за какие коврижки, ни за что. — Лучше бы ты меня никогда не встречал, любовь моя, — согласился Федор и, прежде чем Еся отреагировал, встал на цыпочки, целуя так, будто солнце уже взорвалось и им осталось восемь минут на всю оставшуюся жизнь. А затем выскользнул из рук безо всяких усилий, подарив на прощание еще одну улыбку, и направился к вагону. Еся дернулся вслед, но ступни будто приклеились к полу, и ему оставалось только наблюдать, как проводница скользит отрешенным взглядом по билетам и, подвинувшись, пропускает еще одного пассажира в вагон. Федор так и не обернулся. Поезд ушел, на прощание оглушив провожающих громким свистом, а Еся все так же оставался на месте, преисполненный неожиданным отвращением к себе и всему, что его окружало. Понадобилась еще пара минут, чтобы он начал воспринимать действительность. Кто-то шептался, кто-то показывал на него пальцем — Еся продемонстрировал в ответ фак и резко развернулся. Асфальт ложился под ноги легко и просто, будто бы с зимы ничего не изменилось, будто через пару недель Еся сможет забыть и жить как раньше — гулянки, пары, девочки, алкоголь. Он пообещал себе, что так и будет, раз этого он на самом деле желал, раз глупое-глупое сердце не остановилось, а продолжило отмеривать его срок ровными, глухими ударами в груди — но напоследок поднес к губам пальцы, в каком-то помутнении надеясь, что на них сохранился аромат шалфея и спирта, но пахли они железом и землей — простые, земные запахи, присущие человеку, не богу. В придорожных кустах продолжал надрываться соловей, словно это была его последняя песня.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты