Моцарт-таки отравил Сальери

      Отец уехал обратно в Зальцбург в конце осени, подгадав так, чтобы попасть на родину раньше холодов. В Вене постепенно наступала зима. Дни напролет Вольфганг валялся на кровати и попросту бездельничал. В прямом смысле этого слова. Иногда он порывался взять перо, но каждый раз, только чернила касались листа, черня и испестряя его десятком нот, Моцарт обреченно ронял перо и закрывал глаза. Констанца не могла понять причину такого поведения ее мужа; у него ничего не шло, все валилось из рук. За всю неделю он не написал ни сонаты, ни серенады, ни хоть простенького концерта, которые он так любил.       Антонио Сальери решил навестить своего коллегу в воскресенье после урока с племянницей императора. Пурга (явление, весьма непривычное для венцев) застигла итальянца врасплох, и он с трудом нашел дорогу, всегда хорошо ему известную.       Только Антонио занес руку, чтобы постучать в дверь старенького дома, ему открыл Моцарт. Глаза его потускнели, он исхудал и стал казаться выше. Образа счастливого маленького ребенка больше не было.       — Бог мой, Моцарт, что с вами?! — Антонио ошарашенно разглядывал композитора. Как он изменился… Однако через мгновение Сальери был бесцеремонно затащен в прихожую. Амадей, хмуро глядя исподлобья, захлопнул входную дверь.       — Почему от тебя не было вестей? — Вольфганг стоял, не шевелясь, дыша через раз от волнения. Он сложил руки на груди, и рубашка, которая была на нем, притерлась к коже. Сальери с ужасом осознал, что австриец исхудал сильнее, чем показалось ему сначала.       — Мой друг, я не находил… времени… Моя работа занимает его целиком и полностью, я и не знал… — Антонио запнулся, сглатывая неприятный горький ком в горле, — что мое отсутствие так скажется на вас.       Из кухни показалась Констанца. Она слышала их разговор и искренне сочувствовала обоим. Теперь, когда она поняла истинную причину такого состояния Амадея, она решила оставить мужчин наедине.       — Вольфи, я схожу, прогуляюсь, зайду на рынок. На ужин будет гречка с овощами и клюквенный пирог. Надеюсь, герр Сальери не откажется поужинать с нами?       — Как получится. — Амадей, совершенно другим взглядом посмотрев на жену, помог накинуть ей теплый плащ и, поцеловав в щеку, пожелал хорошей прогулки.       — Вы хотите поговорить, полагаю. — Итальянец направился вверх по лестнице, будто зная наперед, куда пригласит его юноша.       — Да, черт возьми, я места себе… — Амадей понуро покачал головой, понимая, что ему придется признаться в этом хотя бы самому себе.       «Я места себе не находил — так волновался за вас».       Но он, конечно, не скажет ему.       Моцарт поднялся в комнату, где уже ждал его коллега. Юноша слабо закрыл дверь и поспешил опуститься в кресло: ноги не держали совсем. Наконец он продолжил, не зная, слушает его композитор или нет, или вовсе ушел. Он просто говорил в пустоту.        — Я был очень болен. — юноша говорит тихо, что, не будь Сальери музыкантом, он вряд ли бы услышал. — Я был при смерти, так сказал Саллаба. Не знаю, сколько мне осталось. Я видел ангела; он сказал, что еще рано. Но не сказал… — австриец вздохнул, — когда я буду готов. Готов примкнуть к ним, раствориться в вечном.       Антонио молча слушал. Сейчас в нем боролись два существа: одно радовалось и теплило надежду избавиться от надоедливого и гениального соперника, другое же угасало, не веря, что тот ангел, о котором грешно думать, покинет этот мир. Композитор отвернулся к окну. Метель стихла, и теперь снежные мягкие хлопья тяжело падали на землю, крыши экипажей, гривы и спины лошадей. Природа умерла до весны, а Вольфганг?..       Сальери медленно подошел к юноше. Присел перед ним на корточки. Он не знал, что может сделать для него, он тонул в своей беспомощности, но отчаянно пытался это скрыть.       — Что я могу?.. — Антонио не знал даже, что делать конкретно сейчас, не то что потом. Амадей вдруг замотал головой и только слабо протянул руки к мужчине.       — Просто побудьте здесь… — он перевел покрасневшие от недосыпа глаза на коллегу, надеясь разглядеть в его взгляде хоть толику сожаления. Ему был необходим Сальери сейчас. Но он сидел перед ним, не двигаясь с места. Амадей готов был расплакаться, как ребенок, но Антонио подался к нему, встав теперь на колени, и осторожно обнял, позволяя юноше обессиленно уткнуться в его плечо. Они просидели так несколько минут, пока Моцарт не сказал, хрипло и натянуто, — Мне нужно лечь… Позвольте… — Он попытался отстраниться, но мужчина не отпустил, а только прижал к себе сильнее, поднялся с хрупким телом в руках и отнес композитора в постель. Моцарт, кажется, сгорел от стыда за свою беспомощность и слабость. Однако, он был благодарен Сальери.       Укрыв композитора одеялом, Антонио сел рядом с кроватью и принялся наблюдать за юношей. Тот с закрыл глаза и, кажется, погрузился в дремоту. Мужчина не знал, что ему делать дальше. Нехорошо оставлять Амадея одного, нужно дождаться прихода Констанцы. Вдруг юноша зашевелил губами, будто хотел что-то сказать, но не хватало сил.       — Я… — Моцарт нахмурился, и на лбу его показались капельки пота. Его снова лихорадило. — Я проиграл… — Антонио с ужасом следил за коллегой. Стало не по себе.       — Что вы… — мужчина осторожно накрыл чужие губы ладонью, — Не говорите ничего. Вы больны.       Амадей помотал головой, пытаясь сбросить ладонь со рта. Он отвернулся и затих, оскорбленный такой реакцией на свое признание. Сальери выпрямился и вздохнул. Надо ждать госпожу Моцарт.       Тем временем Амадей уснул. Антонио услышал хлопок двери внизу, коротко поцеловал юношу в лоб и вышел из комнаты, чтобы попрощаться с Констанцей. А юноша, не сдержав слез, уткнулся в подушку, угасая в своем поражении.