Моцарт-таки отравил Сальери

Некоторое время спустя…

      — Антонио! Антонио!       Вольфганг на всех парах мчался к мужчине через весь коридор Бургтеатра.       — Оперу утвердили! Наконец-то! — Амадей остановился, тяжело дыша, и оперся ладонями о колени. Поднял руку, молча прося дать ему время. Наконец он выпрямился и снова широко улыбнулся.       — Я готов выслушать тебя, моя радость, — Антонио с улыбкой наблюдал за Моцартом.       — Розенберг! — композитора распирало от восторга, — Он записал мою оперу в программу!       Вольфганг едва ли не прыгал от радости. Он тряс коллегу за плечи, безумно улыбаясь и широко раскрыв блестящие большие глаза. Сейчас ему было наплевать, что о них подумают.       — Я очень рад, amore mio, — Сальери удалось немного утихомирить этого большого ребенка: он обнял Моцарта и прижал к себе, лишая возможности трепыхаться. Амадей потихоньку успокоился.       — А теперь объясни все по порядку.       — Я принес ему ноты. Этот индюк проглядел их, а потом выгнал меня. Я так испугался! Он мог послать меня на все четыре стороны! А я так старался над этой оперой! Это ведь он заказал! Ну, для императора, конечно, но он… В общем!       Амадей выпутался из объятий любовника и принялся нервно ходить поперек коридора под недовольный взгляд серо-зеленоватых глаз.       — Когда меня пригласили снова, Розенберг кинул мне партитуру и сказал, что я с завтрашнего дня могу начинать работать над ней! Над оперой!       Антонио улыбнулся и покачал головой:       — Ребенок…       Амадей подлетел к итальянцу, нагло препирая к стенке.       — А как на счет такого? — он коротко чмокнул мужчину в губы (не дай бог, заметят!), — Тоже ребенок?       — Если ты не перестанешь зажимать меня у каждой стенки, — Сальери перешел на шепот, склоняясь к уху юноши, — я перестану проводить с тобой ночи. Всю спину мне отбил, — заворчал Антонио, отлипая от стены и демонстративно морщась и охая.       — Так я и поверил тебе.       Амадей весело рассмеялся, но угрозу принял к сведению.

***

      Только отгремели аплодисменты, Моцарт поспешно собрал партитуры и поймал первый же экипаж. Император, наверное, будет зол на него — композитор должен был подняться в его ложу и засвидетельствовать свое почтение.       — К городским воротам!       Извозчик только вздохнул: шел дождь, а кованые ворота Вены не были особенно привлекательными. Они, словно черные мрачные гаргульи, следили за каждым, кто въезжал и выезжал, с тихим скрипом впуская и выпуская людей.       Когда коляска остановилась, Моцарт расплатился с кучером и пошел к воротам. Уже за пределами Вены стоял невысокий человек в черном плаще и треуголке. В руках он держал стеклянный фонарь. Рядом с ним стоял приготовленный дилижанс, на задней части которого громоздились искусно перевязанные толстой веревкой чемоданы. Заботливо накрытые попонами лошади фыркали, готовые двинуться в любую минуту. На козлах сидело двое мужчин, явно знавших свое дело.       — Ты поздно.       — Я ушел, как только появилась возможность. Публике понравилась моя музыка, Тонио.       Моцарт забрался в дилижанс и снял промокший насквозь сюртук. Сальери сел следом и расслабил душащий его шнурок плаща.       — Ты все взял? — Амадей посмотрел на итальянца.       — Да.       — Констанция не была против?       — Напротив, она пожелала нам счастья, — Антонио облокотился на спинку своего сиденья.       — А Тереза?       — Она давно знает.       Повисло неловкое молчание. Амадей густо залился краской.       Антонио рассмеялся:       — Она не против.       — И все же… — Вольфганг смущенно отвел глаза.       — И все же, я тебя люблю, — Сальери обнял возлюбленного за талию и, притянув к себе, нежно поцеловал.       А дальше были только они двое, растворившиеся друг в друге. Безгранично любившие друг друга. Безрассудно посвятившие друг другу остатки своих жизней. Моцарт-таки отравил Сальери.

Дилижанс тронулся.