Дворняжка

      — Неужели так сложно понять, тупая ты башка! Дважды два — четыре!       Сутулый дедушка с блестящей лысиной, обрамлённой серыми остатками волос, тыкал мне в лицо тетрадкой. Его серые глаза, казалось, блестели от гнева и даже немного вылезали из глубоких глазниц. Тонкие брови, которые он максимально свёл вместе, образовав множество складок над переносицей, казались гораздо гуще и грознее прежнего. В потускневшем, когда-то синем халате, наброшенном поверх старой потёртой майки, криво подвязанном зашитым множество раз пояском, дедушка, сгорбившись, тыкал сморщенным, длинным и костлявым пальцем в тетрадь, всё ближе поднося её к моему лицу, и кричал на меня так, будто я на его любимого рыжего Барсика ледяную воду вылил.       — Что за наказание, Господи, что за наказание! — Начал стонать он, подняв глаза к потолку избы.       И тут я решил попытаться защититься от его, как мне казалось, несправедливого гнева.       — Я же не нарочно не понимаю… — пролепетал я. — Ребята из соседнего двора тоже не…       — Ребята?! — перебил он меня, а его глаза округлились так, будто я сказал нечто невообразимое. — Да каждая дворняжка знает, сколько будет дважды два! Всё, долой с глаз моих! Неуч!       Дедушка невыносимо медленно, маленькими шажками в потрёпанных тряпичных тапочках развернулся. Затем так же медленно, скрипя каждой досточкой в несчастном полу, прошёл к любимому креслу-качалке, неуклюже и снова медленно развернулся, упёрся руками в подлокотники и осторожно, медленно опустился на бедную мебель.       В нашем доме всё было похоже на дедушку: старое, скрипучее и всегда невыносимо медленное. Чайник закипал, когда я, не выдержав, уже выходил из кухни; дверца шкафа, возраст которого мне доныне неизвестен, никогда не смазывалась, и поэтому пока она откроется, можно сходить в город за новым шкафом; а кроме того, бедная мебель отвратительно скрипела. Вообще в доме скрипело всё, но шкаф особенно уничтожал мой слух. Его жуткий до дрожи в коленях и звона в ушах скрип преследует меня до сих пор. Иногда мне казалось, что в этой темноте внутри деревянных стенок живёт бабушка, потому что деда хранил её шубу в этом шкафу даже после её похорон. Раздал всё, а эту чёрную овечью шубу оставил.       Сейчас я стоял в сенях, готовый провалиться сквозь землю. Маленький семилетний оборванец, не сумевший выучить даже первую строчку таблицы умножения. Но одна фраза дедушки сейчас интересовала меня больше всего. «Каждая дворняжка знает, сколько будет дважды два». Неужели, если спросить любую собаку, сколько это будет, она ответит тебе «Два»… ой, то есть, «Четыре» человеческим голосом? Или, может, прогавкает четыре раза? Может, дважды четырежды ударит лапой по земле? Или повиляет хвостом четыре раза? Но если собака решит отвечать хвостом, то как считать? Если вильнёт в одну сторону, это один, или один — это если в одну, а затем в другую?       — С глаз долой, неуч! — резко прикрикнул деда, прервав мои размышления, и я пулей выскочил из дома.       На дворе вместе с рыжими и белыми курами и грозным петухом, которого я всегда боялся, а также в компании того страшного, чёрного быка с огромными рогами мне оставаться не хотелось, поэтому я подошёл к дряхлой калитке, высотой как дверь, из дырявых, слабо скреплённых между собой досок и, откинув небольшое бревно, что подпирало и своеобразно «закрывало» калитку, отправился в путешествие по деревне.       Домики стояли по краям дороги. А точнее песчаного грунта, по которому легче пройти, чем проехать. В здешних ямах застревали даже тракторы. Наша деревня условно разделялась на «нижнюю», «среднюю» и «верхнюю». Мы жили в «нижней». Просто когда только сворачиваешь на нашу деревню, то всё время едешь в гору, а доехав наконец до относительно ровной дороги, понимаешь, что вернулся к началу. Дорога вилась вокруг деревни, но там, где кончалась «верхняя» деревня, начинались поля и огромный лес.       Все ребята жили в нижней деревне, в средней — в основном дачники или бабушки, к которым на лето приезжали их городские внуки, а в верхней — «фермеры» и «магазины» для дачников. У жителей верхней деревни очень много животных, которые регулярно приносят шерсть, молоко, мясо и яйца с избытком, и плюс к этому они ещё и владеют несколькими полями и двумя тракторами. Конечно, когда от торговли в городе что-то оставалось (а что-нибудь да точно оставалось), «фермеры» превращались в «магазины», то есть торговали в своей же деревне, но только среди приезжих, ибо коренные жители и сами прекрасно могут добыть себе те же продукты.       Сейчас я из своего покосившегося домика внизу пошёл вверх по деревне. Мои сверстники жили рядом со мной и редко выходили вверх, ибо у нас, в нижней деревне, больше всего заброшенных домов и, соответственно, приключений (часто какой-нибудь старенький и одинокий человечек без наследников умирал, а мы ждали гниения его жилища, а после исследовали его). Но я не хотел повеселиться и отвлечься. Я глубоко душевно был ранен фразой дедушки: «С глаз долой, неуч!». Он никогда не выгонял меня, никогда не обзывал… Нет, «дурачком» или «Иванушкой», а иногда «тупым, как винная пробка» он меня, конечно, называл. Но тогда я по его ласковому голосу и улыбающемуся лицу всегда догадывался, что он говорил это любя, не всерьёз. Однако сейчас он был невероятно суров, зол и даже гневался на меня. А из-за чего? Из-за глупых цифр, которые я не могу запомнить! От злости и обиды я пнул камень, что валялся на дороге, но тут же пожалел об этом, почувствовав, что попал по камню именно тем местом ноги в тряпичном сандале, которое не прикрыто, а если точнее, то большим пальцем, что немного выпирал. Я взвыл протяжным «У-у-у-у-у» и схватился за правую ступню, прыгая на левой. Но тут мне вдруг пришло в голову, что кто-то может увидеть моё поведение и сочтёт за дурачка, и потому резко выпрямился и задрал подбородок, что есть сил показывая незримому свидетелю: ничего не случилось, и я в порядке.       Как ни странно, мне по пути не встретился никто из ребятишек ни младше меня, ни моих сверстников, ни старших. Встретилась только старая и ворчливая бабуся («Яга», как мы её называем, которая живёт через дом), ведущая такую же старую и ворчливую козу, которую баба Яга всегда пасла сама, не доверяя избранным деревней пастухам. Она бросила на меня свой суровый взгляд из-под кожистых складок над глазами, где когда-то были брови, пробормотала что-то неразборчивое своим кривым ртом с выпирающим нижним зубом и отсутствующими остальными и, дёрнув козу за веревку на шее, пошла дальше. Я же, как только она прошла, понял, что всё это время не дышал, шумно выдохнул и бросился вперёд со всех ног, гонимый необъяснимым страхом перед этой бабулей.       Когда я добежал до средней деревни (это я узнал по двум заброшенным магазинам, которые стояли ровно посередине деревни), я остановился отдышаться, согнувшись пополам. Горло и нос жутко драло. Всё-таки успокоившись, я выпрямился и посмотрел налево. Через метров сто пятьдесят расстилалась зелёная даль леса. Тайга всегда манила меня своей поющей темнотой. Однажды я пошёл туда с дедушкой. Когда он пригласил меня, я ужасно расстроился, предвкушая скучную и ме-е-едленную прогулку по скучному лесу. Но когда он повесил ружьё себе на плечо, то выпрямился, хрустнул всеми своими суставами и заново ожил. Его серые глаза снова стали блестеть озорными огоньками, точно, как когда он рассказывал больному мне свои чудесные истории про его приключения вместе с товарищами на необитаемом острове. Тогда он настолько увлечённо рассказывал и иллюстрировал жестами, что даже забывал обо мне, лежащем на кровати и внимающем каждому его слову, и позволял себе мелкие ругательства или непристойные жесты, будто бы находясь посреди этого опасного зелёного клочка земли, посреди бескрайнего океана и безжалостной природы, посреди верных товарищей и гнусных предателей, скрывающихся среди друзей. С ружьём на плече он был также счастлив и словно не находился здесь. Как только мы вышли из затхлого дома, он уверенно и быстро зашагал к густому лесу. Он научил меня слышать тихую песню ручейка, слушать радостные песни птиц и уметь различать их: кто поёт, зачем? Может, просто радуется солнцу, а может, яростно зовёт на помощь? Бросает вызов противнику или привлекает самку? Научил наблюдать за природой: внимать каждой мелочи, каждой случайно порванной паутинке и притоптанной траве под ней — признакам погони; различать помятую почву, следы — олень, заяц или лисица, мирно обедали, спали или быстро убегали прочь; ценить красоту леса и чудесные его дары — волшебное небо, на которое мы любовались, забыв о времени, прекрасные ягоды и грибы, которые мы бережно собрали и съели на привале, невнимательные куропатки и зайчики, которых мы сумели обхитрить и потом отменно отобедали. Дедушка самозабвенно и с восхищением рассказывал мне это всё, учил меня, а я с невероятным, живым интересом учился и слушал его.       Лёжа на траве, подперев голову бревном и рассматривая голубые просветы между зелёными листьями, я снова и снова задавался вопросом: «Почему?» Почему дедушка так мягок и интересен в лесу, дома, да всегда, но так жесток и безжалостен, когда дело касается этих глупых цифр? Да и зачем мне вообще их учить? Можно подумать, это как-то поможет в жизни. Почему нет экзаменов по лесознанию? Я бы сдал его на отлично! Но нет, гораздо лучше учить эти скучные и бесполезные цифры.       Что-то щекотнуло мне босую ступню, но я был настолько погружён в свои мысли, что не обратил на это никакого внимания. Я продолжал дуться и на дедушку, и на себя, потому что… Ну неужели так сложно выучить какие-то глупые каракули, именующиеся цифрами? Да и дедушка мог бы… Ай!       Я отдёрнул обе ноги и поджал их, вскочив с земли. Передо мной, наклонив голову на бок, сидел бледно-рыжий, коричневый пёс с треугольными ушками и (возможно, мне показалось) невероятно счастливой ухмылкой на морде. Розовый язык свисал из его пасти, а рыжие глаза смотрели на меня, улыбаясь.       — И что ты тут делаешь? — Задал я ему вопрос. Но пёс, конечно же, не ответил. — Все собаки обычно бродят в деревне. Давай, брысь отсюда! — Я попытался махнуть руками и прогнать его, но животное, не обратив на это никакого внимания, опустилось на четыре лапы и, пригнувшись к земле, поползло, как могло показаться, ко мне. Я попятился назад, испугавшись его интереса. Мало ли, какие собаки могут заплутать в лесу. Может, она бешеная! Но пёс продолжал ползти, не замечая моего рвения сбежать и смешно подёргивая блестящим чёрным носиком. Я резко упёрся в бревно, на котором лежала моя голова. Дыхание участилось, страх захватывал моё бешено стучащее сердечко. Сейчас это клыкастое чудище откусит мне что-нибудь! Я обхватил колени, удержавшись от визга, и зажмурился. Пальцы на моих ногах обдало тёплым воздухом. А потом снова стало дико щекотно. Я хихикнул, потом рассмеялся в голос и раскрыл глаза. Виляя грязным хвостом, пёс с энтузиазмом лизал мои ноги. Я закинул правую ступню на левое колено, отобрав «лакомство» у животного, и рассмотрел её. Видимо, по дороге мне «посчастливилось» наступить на пару ярких розовых ягод. Пёс уселся рядом со мной и ещё раз лизнул правую ногу, вызвав новую волну смеха у меня. Я завалился на спину и хохотал, пока он не слизал все остатки мякоти. Снова сев и оперевшись на бревно, улыбаясь, я подозвал озорника к себе, и пёс сел рядом.       — Малину любишь, дружок? — Спросил я и нежно потрепал его по ушам и затылку. Пёс блаженно заскулил. Моя рука провела по его шее и вдруг наткнулась на грубый участок чего-то потрескавшегося. Откинув голову назад, я увидел старый ошейник. На серебряной медальке еле разборчиво было написано два имени и один адрес — дом дачников рядом с нами, нижней деревней. Это были добрые супруги чуть моложе моего дедушки, но морщин у них было ничуть не меньше. Они всегда прикрывали любого из нашей шайки перед родителями, разрешали прятаться на своём дворе и нередко подкармливали отменными пирожками. Своих внуков у них, наверно, не было, а если и были, то сюда они ни разу не приезжали, вот эти добрые люди и заботились о нас. Прошлым летом они завели маленького щеночка, видимо, этот пёсик — он и есть. Этим летом они тоже приехали, но всего на пару недель. Потом бабушку забрала «Скорая», а её муж уехал с ними, собрав вещи. Больше они здесь не появлялись, а от соседок я подслушал, будто та добрая бабушка умерла от остановки сердца, а дедушка сюда больше ни ногой из-за горя — дом напоминает ему о трагедии. Но раз так, то получается, что пёс ничей. На обратной стороне медальки были какие-то стёртые буквы, и я не смог разобрать имени.       — Остался без всего, — грустно сказал я. — Жаль мне тебя, даже имя стёрлось. Как же ты выживал полтора месяца? У нас я тебя никогда не видел, в средней деревне тебя бы не стали кормить, а в верхней загрызли бы овчарки фермеров. — В ответ он лёг совсем близко ко мне и положил лохматую голову на мои колени. Он больше не выглядел счастливым. Лишь спокойным. — Выходит, ты дворняжка, да? — Я мягко погладил его. — Дедушка говорит, что дворняжек надо любить даже больше, чем… — Я вдруг замолк: меня осенило. — Дедушка… Слушай, пёсик, — оживлённо заговорил я, и рыжий озорник поднялся, уставившись на меня, — а ты случайно не знаешь, сколько будет дважды два? — Животное молча смотрело на меня, непонимающе склонив голову на бок. — Ну же, вы ж все это знаете! Давай, скажи два… тьфу ты, четыре! Ну? — Я выжидающе смотрел на него, не упуская из виду ни хвост, ни лапы. Как же он ответит? Но пёс молча лёг обратно. — Неужто не знаешь? — тихо спросил я. — Не знаешь… Ха, не знаешь! — победоносно чуть ли не вскрикнул я. Ведь этот лохматик не знает, сколько будет дважды два! Дедушка был в чём-то неправ! Ха!       Я вскочил с земли, и пёс поднялся, весело высунув язык.       — Пойдём, дружок! Вперёд! Ну же! — Я побежал прочь из леса, и мой новый друг неуклюже бежал за мной.       Когда мы наконец добежали до моего дома, я раскрыл дряхлую калитку и впустил пса во двор, а распахнув дверь в избу, и в дом тоже. Лохматик прошёл только в сени.       — Дед! Дедуль! Смотри, дедушка!       В кресле его не было, в кухне тоже. На кровати он не лежал, телевизор не смотрел. Я поднялся по лестнице на второй этаж, но если быть честным, то на чердак, который мы хорошо обустроили. У окна стоял дедушка в своей серой кофте и штанах в клеточку.       — Дедуля! Вот ты где!       — Ась? Это ты, дурачок?       — Э… да, дед. Пойдём, что покаж… — я запнулся. Нет, он три часа спускаться отсюда будет. — Подожди здесь, ладно?       Он коротко кивнул, пробормотав «Угу», и я сбежал вниз по лестнице.       — Лохматик, дружок! Идём скорее!       Пёс стоял в дверях.       — Ну же, идём ко мне! Давай! — Он медленно и осторожно опустил лапу за порог. — Шустрее, малыш! Быстрее! — Пёс взглянул на меня и смело перепрыгнул препятствие. — Молодец! Пойдём!       Мне не понадобилось помогать ему взобраться по лестнице, он быстро и шустро взбежал по деревянным ступенькам и замер, поджав хвост, когда увидел фигуру у окна.       — Дедушка! Смотри, это дворняжка!       Дед медленно повернул седую голову и посмотрел на меня с собакой.       — Зачем ты привёл его сюда, бестолочь? — шутя, спросил он и улыбнулся. Дедушка больше не злился на меня.       — Потому что он — дворняга, и он не знает, сколько будет дважды два! — Победоносно объявил я.       — Правда?       — Ага.       — Неужели?       — Честное слово! Смотри, — я наклонился к псу и медленно спросил, чётко выговаривая каждое слово, — сколько будет дважды два? — Лохматик непринуждённо почесал задней лапой за ухом, уже привыкнув к фигуре у окна и не страшась её. — Ха! — подпрыгнул я. — Видишь?       Дедушка хохотнул. Он уже успел повернуться к нам лицом, облокотившись на окно. И внезапно залился громким хохотом, схватившись за живот.       — Господи, ты что, полдня таскался по деревне, чтобы найти дворнягу и не получить от неё ответа на математический вопрос? Ох, господи! Дурачок!       Я не знал, что делать. Почему дедушка смеётся? Почему не говорит: «Я был неправ»? Почему это я всё ещё «дурачок»?! Я же доказал ему, что… А что я, собственно, доказал? Да и чего я добивался? Деда никогда не признáет свою неправоту из-за какой-то собаки! Какой же я глупый!       — Ох, внýчек, какой же ты наивный, господи боже! Я же не в прямом смысле говорил это, дурачок… — он продолжал хохотать.       — Но дедушка… Ты же сказал, что…       — А-ай, перестань, — махнул он рукой, — всё равно уж, что я там нёс. Ты учи лучше таблицу. А ну-ка, сколько будет дважды два?       — Четыре… — неожиданно для самого себя произнёс я.       — Во-о-от, можешь же, когда хочешь! Ай да умница.       Я слабо улыбнулся и встал рядом с дедушкой.       — Вообще, это он мне помог, — я кивнул на пса.       — В таком случае, почему бы нам его не оставить? Будет помогать тебе учиться, сорванец, — он широко улыбнулся.       — Да, неплохо бы. — Я опустился на колени и погладил пса.       — Как его зовут?       — Не знаю, на ошейнике ничего не разобрать.       — Ну так назови его, дурачина. Дедушка нагнулся и тоже погладил озорника.       — Я? Но я не знаю, как! — его слова сильно озадачили меня. — Это же так сложно! Этот лохматик не такой уж и прос…       — Вот видишь, уже назвал! — перебил он меня. — А что, неплохое имя, да, Лохматик? — обратился дед к нему. Пёс только блаженно заскулил. — Смотри-ка, ему понравилось!       Я широко улыбнулся и ещё раз потрепал своего нового друга по ушам.       — Эй, внýчек, сходи помой Лохматика. А потом протри здесь пол.       — Хорошо, деда. Дружок, пойдём!       Озорник поднялся и засеменил за мной на первый этаж.