По-французски

      Тихий шелест страниц под пальцами Канеки в тишине пустующей библиотеки звучит слишком резко для слуха, а аромат его тела — о! — сладкий аромат едва может перебить запах старых книг. От него и такой близости между ними — едва ли больше пятидесяти сантиметров — Цукияму прошибает приятная дрожь.       Надо же было выбрать местом встречи (свидания, как называет это Цукияма, ведь Канеки не может произнести такое слово вслух) библиотеку. Взгляд то и дело соскальзывает вбок, чтобы полюбоваться Канеки, который полностью погрузился в чтение, не замечая ничего вовсе, и соблазнительно, сам того не понимая, кусает нижнюю губу. Ещё чуть-чуть, и он прокусит её до крови. Цукияма не может сдержать выдох и разводит ноги шире — слишком тесно, слишком жарко.       — Ты пахнешь так сладко, что я хочу трахнуть тебя на этом столе, — быстро произносит Цукияма, продолжая смотреть в книгу.       — Вы что-то сказали? — Канеки вскидывает голову и смотрит на него с внимательностью и даже растерянностью, будто пропустил что-то важное, когда ему говорили.       Цукияма проводит ладонью по обложке и с улыбкой говорит:       — Читаю на французском, и некоторые фразы особенно хорошо звучат только вслух.       — Понятно, — понимающе кивает Канеки и отворачивается.       Цукияма двигается ближе, не слишком близко, чтобы не смутить его, но достаточно близко для того, чтобы полюбоваться, как Канеки, переполненный эмоциями, раз за разом кусает нижнюю губу, так что она точно скоро начнёт кровить.       — Я бы мог сделать тебе очень приятно.       Канеки вздрагивает.       — Тебя это отвлекает, dolce Канеки-кун? — приторно сладко и заботливо спрашивает Цукияма.       — Нет, — врёт Канеки и пытается непринуждённо улыбнуться, — вовсе нет.       О, какая забота — делать всё, только бы другим было хорошо. Цукияма считает, что заботиться о других и делать людям очень хорошо — восхитительное качество. Канеки определённо может сделать ему очень хорошо.       Кончиками пальцев он проводит по тёмным волосам Канеки и приглаживает выбившуюся прядь.       — Они такие мягкие, что их будет приятно сжать в кулак, когда ты будешь мне отсасывать.       — Что вы делаете? — нервно шепчет Канеки. Его глаза расширились от возмущения, губы слегка подрагивают, а щёки покрылись румянцем — такая острая реакция всего-то от такого мимолётного касания. Цукияма не может сдержать улыбки: что же будет, если дотронуться до его груди? До соска, например.       — Твои волосы разлохматились, а мужчина всегда должен выглядеть опрятно, Канеки-кун.       От нравоучительной интонации в голосе возмущение на лице Канеки моментально сменяется на растерянность. Он неловко дёргает плечом и упирается взглядом в книгу.       — А… спасибо, Цукияма-сан. — Канеки быстро проводит ладонью по голове, приглаживая волосы. Его пальцы немного дрожат, а щёки всё ещё продолжают пылать от смущения и неловкости.       Цукияма облизывает губы — о, Канеки-кун просто невероятен. Дожить до восемнадцати лет и остаться столь невинным и наивным, как ребенок. Канеки Кен просто исключительный экземпляр, и Цукияма действительно очень рад, что смог познакомиться с ним до того, как он растеряет все свои прелестные качества. Особенно было бы хорошо помочь ему с этим — лишить его вот этой вот притягательной невинности, которая слишком многим приходится по вкусу.       — Ты просто невероятно прекрасен, когда смущён.       — Что-то не так, Цукияма-сан? Вы на меня смотрите. — Канеки растерянно поправляет рубашку, но потом поднимает взгляд на Цукияму. — Опять что-то с волосами?       — Хочу съесть тебя, распробовать тебя изнутри, каждый кусочек твоего тела. Хочется узнать, что в тебе будет самым лучшим деликатесом. Твоя сперма должна быть на вкус такой же сладкой, как и твоя плоть.       Канеки растерянно хлопает глазами.       — О, прости, Канеки-кун, задумался. — Цукияма быстрым движением поправляет волосы. — Просто практикуюсь в произношении.       Эта донельзя наивная улыбка Канеки и его постоянное смущение возбуждает до приятной тяжести в паху, и Цукияма едва может усидеть на неудобном стуле.       — Тебе пойдёт красный. Определённо, красные простыни подчеркнут темноту твоих волос и бледность твоего тела.       На этот раз Канеки не реагирует. Он делает пометку на полях книги и кусает кончик карандаша, а потом обхватывает его губами и замирает, задумавшись о чём-то важном. Цукияма представляет, как хорошо бы эти губы сомкнулись на его члене. Поставить на колени, положить ладонь на голову, погладить его мягкие волосы, а потом надавить на затылок и наблюдать за его неумелыми попытками взять глубже. Он, наверное, ещё расплачется от смущения.       Цукияма закидывает ногу на ногу, и молния брюк задевает напряженный член через тонкую ткань белья. Едва не застонав, он оттягивает воротник рубашки и выдыхает:       — А ты разрешишь мне забрать твой первый раз, мой дорогой?       Лицо Канеки краснеет от подбородка до кончиков ушей, и он вскакивает с места.       — Мне пора домой! — выпаливает непривычно громко и с грохотом кладёт книгу на стол. Схватив свою сумку, Канеки отворачивается и говорит из-за спины: — Цукияма-сан, знаете, я, может быть, учусь только на первом курсе, но частично я знаю французский язык.       Как забавно получилось.       — Как неловко получилось, — трагично вздыхает Цукияма. — Позволь мне проводить поцеловать тебя в знак извинения.       — Да Цукияма-сан! — восклицает Канеки, с силой засовывая книгу в сумку, и подрывается с места.       Он не поворачивается, и Цукияма знает, почему: не хочет показать это восхитительное невинное смущение, что застыло на его лице. Знал бы, что будет так, говорил бы с ним понежнее.       — Хотя бы провожу, — разочарованно произносит Цукияма ему в спину и встаёт с места, — а потом уже мы решим, что делать дальше, мой дорогой Канеки-кун.       Канеки мелко вздрагивает, словно его прошибает током, и вылетает за дверь.