zealous pilgrimage to thee.

      Эта весна совсем не такая, какой привык её видеть Джебом. Здесь, на побережье, она не такая серая - белые барашки солёных волн разгоняют чёрные краски, давая волю ярким цветам: счастью, веселью, наивности, любви - они, как ветви вишни, дают первые почки, распускающиеся нежными розовато-персиковыми цветами, наступают зиме на пятки слишком стремительно, силясь выпроводить грубую и нелюдимую старуху за пределы детской площадки, полной беззлобных шалостей.       Соль бьёт в нос, заставляя задыхаться от переизбытка йода в прокуренных лёгких. Кажется, бронхи впервые раскрылись под напором влажного свежего воздуха. Но злодейка с фильтром намерена всё испортить, находя себе место аккурат меж обветренных от постоянного облизывания губ. Глубокая затяжка - парень чувствует, как пальцы неприятно жжет под гнётом затухшего огня, заставляющего табак тлеть, успокаивая чужие нервы. Бычок спотыкается об асфальт и встречает свою смерть под подошвой разодранного кроссовка - Им никогда не старался выглядеть лучше себя настоящего. Он считал, что маски - просто позёрство. Рано или поздно, люди доберутся до стержня и, узнав тебя настоящего - разочаруются и уйдут. Лучше предоставлять доказательства своей небрежности сразу, не обнадёживая. Кому надо, тот найдёт в тебе что-то своё, от чего отвернуться уже не захочется.       В конце концов, лучшие люди приходят именно тогда, когда ты не пытаешься их найти. Не жаждешь с ними встречи. Это происходит само собой. Спонтанно. Ты просто идёшь по улице и тут встречаешься с кем-то взглядом. С кем-то, с кем чувствуешь сильнейшую связь. И тут всё зависит только от тебя — последовать за тем, кто зацепил тебя, пропасть в омуте тёмных, как ночь, глаз, или же продолжить свой путь, теперь уже никчёмный и лишённый смысла?       Джебом выпускает дым через нос, ощущая, как носоглотка колется в знаке протеста, но это всё, на что она способна - пустые угрозы, и делает шаг в сторону, поддаваясь толкающему в спину ветру. Он забирается под куртку, слизывая капли пота с широкой спины, проходится между короткими волосами на затылке, устраивая себе экскурсию по выгоревшему лесу, а затем растворяется в шуме морского прибоя, ласкающего тёмный, практически вулканический, песок низкого берега. Он не знает, зачем приехал в Пусан. Он переступил порог совершеннолетия всего пару месяцев назад и, забросив университет, полагаясь лишь на кредитную карту отца, тут же сел в машину, отправляясь в бессрочный отпуск от всего, что когда-либо раздражало его.       Небольшая пешеходная тропа, бережно укрытая тонкими ветвями вишни, уводит его в парк, где позабыв об учёбе, веселятся студенты. Кто-то занял себя спортом, к тому же, весьма ожесточенным - баскетбольный мяч прилетел прямо в нос девушке - кто-то выбрал более лёгкий способ флирта, нежели нанесение увечий - несколько парней в открытую приставали к группе девушек. А некоторые просто старались не «отсвечивать», спокойно листая книги и конспекты. И комиксы. Яркую обложку Джебом приметил издалека. Стряхнув растянутый рукав безразмерной толстовки, он взглянул на часы, убеждаясь, что время, вообще-то, ещё школьное. Но мальчишка сидел на лавке, под хилой тенью дерева, подогнув под себя ноги, для большего удобства, предварительно сняв кеды.       — Дети должны быть в школе в это время,- замечает Им, присаживаясь рядом с подростком, утирающим красный нос манжетом дорогого форменного пиджака.       — У меня аллергия. Меня домой отпустили, а мне домой нельзя, - проговаривает юноша, переворачивая страницу цветастого комикса. Кажется, новый выпуск марвеловских «Защитников», но Джебом давно перестал за ними следить. Он переключился на кое-что более серьезное. История Джесси Кастера, из серии комиксов «Проповедник», показалась ему более интересной и значимой. Хотя, сколько людей, столько и мнений.       — А почему домой нельзя? - спрашивает старший, подтягиваясь к плечу ребёнка, следя за пальцем, пробегающим по коротким диалогам, в которых сути, на самом-то деле - нуль.       — Отец убьёт, если узнает, что я прогулял учебный день. Да и сёстры накинутся.       — Так тебя отпустили, нет?       — Для них даже моя смерть не будет являться уважительной причиной,- безразлично пожимает плечами мальчик, вдруг захлопывая мягкий переплёт и поворачиваясь к парню, щурясь от солнца, отскакивающего от щёк старшего,- С чего вам вообще интересна моя жизнь?       — Мне просто показалось, что мы похожи... Пак Джинён,- бейджик на кармашке почти стёрся, но Им улыбается, видя замешательство на детском лице школьника, прикрывающего своё имя рюкзаком, в котором исчезает комикс. У него большие уши и глаза, как у оленя, тёмные, но очень завораживающие, прикрыты жидкой челкой - кажется, он только недавно начал её отращивать. Он приоткрывает из-за насморка рот, чтобы вздохнуть, и периодически облизывает губы, отводя взгляд. Тряхнув головой, чтобы сбить волосы на одну сторону, он спускает ноги с лавки, тут же пряча синие носки с желтой выемкой в белых кедах и поднимается.       — Если мы так похожи, то вы, наверное, знаете, какое мороженое я люблю? - малыш неловко тычет пальцем в ладонь, явно стесняясь того, что сейчас сказал, но Джебом делает вид, что задумывается, прижимая кулак к своему подбородку.       — Вероятно... Знаю,- глаза Джинёна загораются, будто он в процессе разгадки хитрого фокуса, но со следующими словами старшего, он высовывает язык и жмурится, выказывая отвращение,- Значит, не фисташковое? Ну и правильно, я его тоже не люблю. Я люблю персиковое.       — Йа! Да вы шутите! Я тоже люблю персиковое! - Пак смотрит на Джебома, раскрыв рот и глаза от удивительного совпадения. Им смеется, поднимаясь с лавки, уверяя мальчишку, что он любит персики на полном серьёзе, и что тот даже представить не может, что старший готов учудить ради этого фрукта. Сжав подростковое плечо своей крепкой ладонью, он несильно толкает школьника вперёд, прося показать дорогу до фургончика с мороженым.       — Я Джебом, кстати. Им Джебом. Можно на «ты»,- Джинён учтиво кивает, повторяя чужое имя и расплываясь в улыбке, говоря, что когда-то в начальной школе, у него был друг Джебом, но потом они подрались и больше не общались, на что Им пообещал не доводить спор до рукоприкладства и решать всё мирным путём. Пак взял с него клятву на мизинцах.       — Джебом-хён,- кричит мальчишка, врезаясь прямо в спину старшего. Им делает шаг вперёд от неожиданности, но ничего не говорит, лишь усмехается, поворачиваясь и заключая ребёнка в объятия. Он снова сбежал из школы,- Извини... За опоздание. Охранник... Не хотел выпускать меня без... Записки от медсестры.       Джинён пытается восстановить дыхание, но в итоге утыкается лицом в белую безразмерную футболку с какой-то надписью, под расстёгнутой чёрной толстовкой, которая, кажется, не призвана защищать иммунитет хозяина, а кепка лишь сильнее прижимаёт чёлку к лицу, скрывая глаза старшего. Проходит больше двух минут, прежде чем младший вздыхает полной грудью и неловко смеется.       Они встречаются через неделю у городской библиотеки, по настоянию Джебома - он так и не спросил номер у школьника, - собравшего остаться здесь «на неопределенный срок». Была ли в этом вина Джинёна, или же просто живая весна так повлияла на его гиблый организм - Им не знал. Но одно ему было известно точно - Джинён оказал на него огромное влияние, одними своими синими носками.       — Так значит... Мы здесь, потому что ты решил восстановиться в университете? - Джебом кладёт руку Паку на плечо и тот вздрагивает, словно его ударило током, - Думаю, тебя бы и в Сеуле восстановили. Зачем ты вообще приехал в Пусан? Здесь ужасное образование.       Младший говорит это вскользь, как-то обиженно, будто оно само собой разумеется, но Джебом смотрит на него с нескрываемым удивлением и недоверием. Откуда этому ребёнку знать, как справится со вступительными Им? Его умение «читать» человека делает его на несколько ступеней выше остальных?       — Ты в третьем классе средней школы. Уже знаешь, какие экзамены будешь сдавать? - спрашивает старший, сидя на полу между стеллажей, быстро пролистывая выбранную им книгу, зажав форзац пальцем.       — Да. Думаю насчёт биологии и физики, - хмычет Джинён, заглядываясь на верхние полки в поисках чего-то неопределённого.       — Не слишком ли круто ты взял, а, любитель комиксов?       — Да нет. Может, я стану как Тони Старк в будущем, - он мягко улыбается, хватаясь за корешок объёмного сюжетного комикса по «Фантастической Четвёрке». Приходится встать на носочки, чтобы дотянуться, из-за чего свитер школьной формы задирается, оголяя низ живота. Откуда-то снизу звучит восторженный возглас Джебома, и Джинён, опустив голову, пинает его коленом в плечо, заливаясь смехом, пытаясь скрыть своё смущение.       — Значит, ты не читаешь ничего, кроме комиксов? - спрашивает старший, осматривая охапку потрепанных старых выпусков с историями о супергероях в руках Джинёна.       — Ещё книжки с картинками, - констатирует Пак, охватывая взглядом три толстые книги, которые Бому приходится держать двумя руками, чтобы не выронить, - А ты, значит, не читаешь ничего, кроме заумных книжек без картинок?       Им останавливается, передавая два тома Джинёну, и тот демонстративно изображает тяжесть знаний, которые внезапно свалились на него. Оставшийся твердый переплет Джебом бережно раскрывает где-то посередине и немного пролистывает, прежде чем повернуть пожелтевшие листы к Паку.       — Здесь есть картинки, - басистым голосом преподавателя скрипит Бом, но тут же срывается на смех, когда мальчишка заявляет, что схема поршневого насоса не является полноценной картинкой, тыча в ответ страницами своих комиксов. Им находит в нём что-то родственное. То, чего не видел в других. Словно знает Джинёна всю свою жизнь и даже больше. Вечность.

Они встречаются ещё через неделю, а затем через пару дней, а потом на следующий, превращая неловкие прогулки в самые настоящие приключения. И по окончании каждого - у калитки дома Пака поздним вечером - Джебом всё яснее понимал, что будет скучать по мальчишке, если уедет прямо сейчас. И конечно же, Джебом уезжал, но лишь для того, чтобы на завтра же забрать Джинёна из школы и отвезти куда-нибудь, где он сможет отвлечься от проблем с отцом.

      — Я сдал! - Пак прыгает в объятия парня, что стоит, прислонившись к серому, такому привычному, джипу, и трясет перед джебомовским носом табелем успеваемости, - На высший балл оба предмета!       Им никогда не сомневался в том, что этот мальчишка умён не по годам. Его совсем ещё детское лицо обрамляет с двух сторон чёлка, заметно отросшая к лету, по сравнению с весной. Джебом находит в этом что-то наивное, давящее там, под рёбрами. Он пленён нежными чертами, которые, кажется, никогда не будут ему подвластны. Эти брови, так смешно дёргающиеся, выражая огромный спектр эмоций, и пухлые губы, раз за разом растягивающиеся в улыбке. Джинён - ребёнок. Джебому страшно.       Парк аттракционов звучит до боли скучно и обыденно, но подросток приходит в восторг, принимая из чужих рук сахарную вату. Старший млеет от того, как Пак разрешает ему кормить себя, как случайно скользит языком по пальцам, как смеется и просит купить билет на детскую карусель, заставляя в голове вновь и вновь спрашивать себя о правильности своих чувств. Ему всего тринадцать, Джебом, очнись. Он вторит голосу разума, но делает всё в точности наоборот, наблюдая за тем, как несуразно Джинён развязывает галстук, собираясь вздохнуть поглубже.       Они подошли к самой карусели. На них катались несколько ребят, совсем маленьких, некоторые с родителями, некоторые без, махали рукой в сторону лавок на каждом кругу, встречаясь со знакомым лицом. Джебому захотелось, чтобы Джинён сделал так же. Поэтому он купил ему билет не задумываясь. Купил и отдал.       — Вот, - шепчет, захлёбываясь в музыке аттракционов.       — А ты будешь кататься? - спрашивает он и смотрит на Джебома как-то чудно.       — Может быть, в следующий раз. Сначала на тебя посмотрю. Билет у тебя?       — Да.       — Тогда, ступай. Я подожду здесь, - Им сел на скамейку, а Джинён подошёл к карусели. Обошёл всё кругом. То есть всю карусель, прежде чем выбрать самую страшную лошадь - потрепанную такую, старую и грязно-бурую. Как сам Джебом. И тут карусель закружилась, мягкая музыка заполонила сознание. Джинён так и не помахал ему рукой. Оставил одного в сжатом душном воздухе июня, с чужим пиджаком под боком. Но он всё равно был счастлив. Почему? Наверное, потому что Джинён казался ему слишком нереальным. Он наконец-то мог разглядывать его без зазрения совести.       Ушанка набекрень, надетая в спешке, покрылась пушистым белым, слепящим глаза, снегом. Придерживая её одной рукой, он бежал вдоль железнодорожных путей в расстегнутом пальто со школьным рюкзаком, лямка которого сползла до локтя, наперевес. Спешка не всегда полезна - но сейчас Джинён боялся не успеть. Перебежав рельсы, нырнул в прорытую соседскими мальчишками дыру под забором, быстро вылезая на другой стороне, среди частных домов, отряхивая одежду от ледяной крупы и грязи. Мельком осмотревшись, продолжил свой путь, скрываясь за очередной постройкой в огромном муравейнике жилого сектора. Если посмотреть на всё сверху, то это место могло бы показаться настоящим лабиринтом, где незнающему заблудиться не составило бы труда. К счастью, дорога была протоптана, а значит затеряться среди срубов было практически невозможно.       Позади послышался гудок локомотива, но Джинён решил не заострять на этом внимания, ведь пути он уже миновал. Серый дым, наполненный кусками угольного пепла, поднимался над забором за спиной, распространяя свои грязные хлопья по яркому окружению, превращая сугробы в далматинцев. Такая необычная аналогия заставила бегущего залиться смехом, сдергивая шапку с головы. Ничто не угрожало его жизни в данный момент, кроме него самого и его кривых ног, что загребали выпавший белесый покров, обещающий забрать юнца в свои холодные объятия при первом неверном шаге. Его цепкие лапы скрыли под собой худые ноги до колена, но даже это не останавливало. Выбравшись на очищенную асфальтированную дорогу, изредка прерываемую ледяной коркой и снежными островками, Пак побежал быстрее, уже предчувствуя объятия и нежности, доступные ему лишь в обществе Джебома.       — Ты вновь сбежал из школы? - старший обнимает мягко, совсем не так, как остальные. Никто не обнимал его так. Кроме матери, которую он уже не помнит. Помнит только тепло её рук. Он ощущает некого рода потребность в этом. Ему кажется, что он не сможет отпустить старшего, когда тот захочет сорваться с места и уехать. Потому что Джебом уже достаточно пробыл в Пусане. Почти год. Он ещё никогда и нигде так долго не задерживался - Джинён знает. Джебом сам говорил ему. Поэтому Пак боится.       — Это только технически побег. На самом деле я выбрался из клетки, которая не даёт мне развиваться морально и физически, - Джинён смеется, прикрывая рот ладонью, совсем по-детски стесняясь своей улыбки. Джебом думает, что она потрясающая, но не может сказать это в слух, боясь спугнуть, - Что смотришь?       — Думаешь, это место лучше школы, - Джебом снимает старый домик в частном секторе почти за копейки, потому что он чуть ли не в аварийном состоянии, но Им не жалуется. Отсюда до дома Джинёна пятнадцать минут ходу, а до школы - полчаса. Ему нравится эта шаговая доступность. Он всегда знает, что Пак зайдёт, если будет проходить мимо. А он будет. С утра, после обеда, вечером. Двери всегда открыты, а если не двери, то окна. Джинён залезает на подоконник, вырисовывая на запотевшем стекле чужое имя.       — Где ты, всегда лучше, - он замирает, а затем прижимается щекой к раме, заглядывая куда-то вверх, под самую кромку облаков, чтобы увидеть, откуда же сыплется снег. Совсем наивно и как-то беззаботно. Джебому хочется, чтобы Джинён смотрел на него так же завороженно, - Как долго нам ещё любоваться снегом, чтобы наконец наступила весна? Я устал от холодов. Джебом спрашивает, почему Джинёну нравится весна. Джинён не отвечает. Он предлагает собрать паззл.       Он приходит к нему с разбитой губой, посреди ночи. Виновато косится в пол и всхлипывает, пряча взгляд за чёлкой - кажется, ему выдрали клочок волос. Джебом чувствует, как в нём закипает ярость. Кулаки сжимаются до побелевших костяшек. Хорошо, что снег сошёл ещё неделю назад, иначе бы позавидовал этой белизне. Он говорит, что убьёт его отца и отталкивает Пака в сторону, когда тот заграждает ему путь. Джинён хватает его за рукав и смотрит, как загнанный зверь. Шепчет. Просит. Умоляет.       — Джебом, давай уедем. Прошу, Джебом,- их губы почти соприкасаются, между ними всего одна десятитысячная сантиметра. Джинён почти не дышит, его ресницы дрожат, то ли от того, что раны совсем свежие и неприятно щипят, как только в них забивается слюна Джебома, то ли от того, что его охватил самый настоящий мандраж. Он цепляется за него, как за спасательный круг, который больше походит на якорь, который то и дело тянет ко дну.       — А школа? - в перерыве между поцелуями звучит вполне логичный вопрос. До окончания года ещё три месяца. Джинён сидит у него на коленях, упираясь мокрой щекой в тёплый свитер цвета топлёного молока.       — К чёрту школу. Я так больше не могу, - Джебом его понимает. Джинён просто устал. Ему страшно и холодно - дома он не чувствует себя в безопасности. Им - его новый дом. От него пахнет домом. И немного табаком, из-за чего младший кашляет и просит воды, неохотно приподнимаясь с чужих бедёр.       Джебом срывается с места так же быстро, как и планировал, только теперь не один. На соседнем сидении, словно штурман, устроился Джинён, подмяв ноги под себя. Они пробираются в дом через окно второго этажа, совсем неумело карабкаясь по дереву - Пак никогда не сбегал из дома. Они оказываются внутри через пару минут после того, как хлопнули дверцы джебомовского джипа. Старший осматривается в комнате, окрашенной в светло-синие цвета. Джинёну очень идёт синий. Эдакий «маленький принц» большой враждебной планеты, с которой его забирает Джебом. Он самый настоящий супергерой. Совсем как в комиксах.       В сумку летят все вещи с полок шкафа - на голову падает кепка, оголяя лоб. Джебому кажется, это сон. Молния отказывается застёгиваться, будто бы стараясь образумить, но Джинён всё решил. На его лице не мелькает улыбка - он предельно серьёзен. Он забирает документы - всё, что принадлежит ему. И свою детскую фотографию, такую потрёпанную, с дырками от кнопок в углу, на ней ещё женщина. Он не может позволить отцу сохранить память о ней. Он её не достоин. Джинён пишет записку на коленке мелким аккуратным почерком, протыкая бумагу стержнем.

«Я устал жить в темноте, в которую ты превратил мою жизнь. Твои ужасные привычки и повадки подходят для свиньи. Я знаю, что я виноват в том, что произошло, но ты мог относиться ко мне лучше. В последнюю минуту перед совершеннолетием, я позвоню тебе, и ты больше никогда обо мне не услышишь. Позаботься хотя бы о девочках.»

      Его здесь больше ничего не держит. Ровным счётом ничего. По комнате будто прошёлся ураган, никто не позаботился о порядке. Да и к чему всё это? Джинён больше никогда здесь не появится. Джебом свешивает ноги с подоконника и ступает на шифер крыши веранды, протягивая руку младшему. Тот передаёт тяжелую сумку и перекидывает ногу через раму, внезапно вспоминая. Он кое-что забыл. Им шипит, когда макушка младшего снова исчезает в темноте мартовской ночи, а затем в окне появляется блокнот, что до этого лежал под матрасом. Было бы досадно забыть его, учитывая то, сколько воспоминаний он в себе хранит.       На заднее сиденье, в компанию пары сумок и рюкзака, приземляется ещё одна. Джинён победно поднимает руки, касаясь кончиками пальцев мягкой обивки крыши машины, и раскрывает люк, позволяя воздуху охладить их возбуждённые тела. Джинён никогда такого не делал. И не сделал бы, не появись Джебом так вовремя. Он улыбается, по-настоящему, искренне, когда они пересекают черту города, в котором подросток чувствовал себя незначительным. Джебом выжимает сто пятьдесят пять, давясь чужой свободой. Он чувствует себя супергероем. Совсем как в комиксах.       Бледное пятно скользит перед ними, освещая путь в неизвестность. Подросток высовывает руку в окно, следуя за ней почти всем телом. Его лицо лишь частично освещает свет фар, Джебом мог бы засмотреться, не будь он за рулём. Он видит в нём всё, что когда-либо искал. Всё, что ему когда-либо было нужно. Всё здесь - на соседнем сидении, вываливается в открытое окно, глубоко дыша свежим весенним воздухом. Под утро Джинён затихает, сводя наваждение на нет, и засыпает, отвернувшись от старшего. Джебом упирается локтем в стекло, подпирая тяжёлую голову. всех дорогих в тебе я нахожу и весь тебе им всем принадлежу.       Стоит невозможная июльская духота - они уже неделю сидят в одном прибрежном городке, снимая дом в шаге от пляжа. Их ноги переплетены на тонком матрасе. Джинён читает. Впервые, не комиксы. Джебом научил его читать что-то более правильное, раз уж младший больше не ходит в школу. Ему необходимо было развиваться дальше, учиться новому, вспоминать старое. Ему почти шестнадцать и Им не может в это поверить. Джинён слишком чувственно читает, будто ему глубоко за. Будто он слишком много пережил.       — Увы, любовь моя, подобно лихорадке, Стремится лишь к тому, что гибельно в припадке, И кормится лишь тем, что муки наши даит, В надежде тем унять свой волчий аппетит, - Джебом смотрит почти завороженно, поглядывая на него, словно сквозь толщу морской воды, позволяя голосу глохнуть в шуме волн. Джинён очень красивый и Джебом боится сделать ему больно. Он такой хрупкий. Совсем ещё ребёнок.       — Мой разум, враг любви и нежных воздыханий, Неважностью своих рассерженный забот, - чужие губы смыкаются на бьющейся под кожей вене, где-то под подбородком, а руки медленно скользят выше, от колена и до самой груди, забираясь под тонкую ткань майки. Джинён плавится от желания, а Джебом лишь поджигает его фитиль, убирая старую книгу в сторону. Джинён знает слова наизусть,- Ушел - и вижу я, что рой моих желаний мне не бальзам для ран, а смерть мою несет.       — Неисцеленный, сил и разума лишенный И долгою борьбой до пены доведенный, Сержусь и говорю как сумасшедший я, Надолго уклонясь от цели бытия, - Джебом делает всё мучительно медленно, находя себе место меж чужих бедёр, смотрит волком, нежно касаясь чужой разгоряченной плоти. «Он совсем ещё ребенок,» - твердит трезвый голос рассудка, он ему не вторит, делая так, как считает нужным. Джинён достаточно взрослый, чтобы знать, что Джебом принадлежит только ему одному.       Короткий вздох, головка упирается в верхнюю губу, в то время, как Им смотрит на него исподлобья, словно ожидая того, что младший его остановит. Он прячет её в своем рту, выбивая из подростка первый сдавленный, полный смущения стон, обводит языком, утыкаясь кончиком прямо в уретру. Не то, чтобы он делал это умело, но Джинён закусывает ребро ладони, как только Джебом опускает взгляд, прислоняясь носом к паху. Короткие волоски щекотят, но Им не находит в себе и капли отвращения. Джинён совершенен во всём.       Он растягивает его до ужаса сосредоточенно, пытаясь не навредить. Оба совершенно не имеют и малейшего понятия о том, как это делается. Пальцам не хватает места, как и двум обнажённым телам на одном матрасе. Ноги прижимают за поясницу теснее, не давая двигаться размашисто и неосторожно - шлепки слышатся совсем редко, когда Джинён думает, что привык, но к этому невозможно привыкнуть. Он выгибается, извивается, всей своей сущностью прикипая к Джебому. Их любовь запретна и непонятна - пугает.       Этой ночью оба не могут заснуть, находя покой в тёплой воде океана, которая смывает с них всю черноту, возвышая и очищая. Лунный свет вокруг головы Джинёна - небесный венец. Джебом думает, что имеет дело с ангелом, с один из святых апостолов, но перед ним такой же грешник, как и он сам.       — Что бы ты сделал, если бы я умер сегодня?       — Я бы умер завтра.       Джебом даёт себе обещание, не позволяя волнам отнять у него мальчишку, обернувшегося, чтобы посмотреть туда, за горизонт.

Если это их предназначение - они встретятся снова, в духоте весеннего вечера.

      Другой город - новая квартира. Она светлее, чем предыдущие места их обитания. Может из-за окон во всю стену, под которыми лабиринтами улиц разлился огромный мегаполис, а может из-за того, что они прибыли в свой конечный пункт? Им больше незачем искать дорогу.       Джебом пишет. Много, долго, жадно. Примеряя каждую композицию на словах Джинёна. Тот тоже не откладывает карандаш далеко, заполняя пробелы в чужих нотных листах и строках. Меняет смысл, переиначивает историю, рассказывая что-то своё, отвлекаясь от изначальной задумки. Они наконец-то знают, чем себя занять.       Джинён кашляет надрывно, вытаскивая Джебома из собственных мыслей. Просто простуда. Слишком просто. Джинён не подаёт вида, когда ухо закладывает, а гланды разбухают до размеров теннисных мячей. Он не хочет отвлекать склонившегося над бумагой Има, предпочитая справляться со своими проблемами самостоятельно. Запираясь в ванной, стараясь полоскать горло хотя бы дважды в день, молясь на спад отёка. Ангину нельзя запускать, но в условиях конфиденциальности сделать это, как раз плюнуть. Миндалины покрываются гноем и Джинён ненавидит себя за свою малодушность. Ему шестнадцать, почти семнадцать. До дня рождения всего несколько дней. В качестве праздничного желания он молит о поправке без осложнений, задувая одинокую свечу на торте, аккуратно приготовленным Джебомом.

В своём куске он находит скорлупу.

      Старшего нельзя подпускать к плите, но Джинён не жалуется. Он благодарен. От еды на вынос болит желудок.       Он прижимает его к стене, жадно кусая шершавые губы напротив. Младший бьется затылком, ровным счетом не обращая на это никакого внимания, лишь крепче цепляясь за чужую рубашку, как за спасательный круг. Ноги находят своё место на бёдрах Джебома, хрипло рычащего куда-то в ключицу. Джинёну страшно каждый раз, когда старшим руководствуется нечто, сидевшее доселе в густой непролазной глухой тьме, в которой даже солнца не видно.

«Никтофобия - самый древний страх. Первобытный. Поражает воображение, рисуя монстров, которых на самом деле нет. В ночи слишком сложно заснуть, не боясь не проснуться с утра. Я не боюсь темноты. Я брожу в ней со дня своего рождения. В ней прячется зверь, имя которому - я сам. Я его вырастил, вскормил, помог встать на ноги и окрепнуть. Я слишком долго быть зависим от этой пустоты. Теперь она зависит от меня. Я делюсь с ней секретами, отпрыгивающими от стенок моей черепной коробки. Это наш собственный акт о ненападении. Пока она сыта и довольна, я в безопасности. Пока я в безопасности - она существует. Всё просто. Начало и конец. Альфа и Омега. Уроборос.»

      Джинёну нравится, как грубо обходится с ним Джебом. Как отворачивает от себя, прижимая грудью к простыням, пропитанным мускусным запахом и едва заметным ароматом кондиционера; как входит, едва лишь мазнув слюной по члену, не обращая внимание на кровь и вскрик. Кровать скрипит, продавливаясь под тяжестью тел и мощными толчками, выбивающими из подростка весь воздух, заставляя стонать скорее от боли, чем от удовольствия. Но он не просит прекратить. Он умоляет продолжать. Ему нравится эта боль. Он сравнивает её с другой и выносит вердикт - Джебом его анальгетик. Самый невероятный, отключающий сознание до тех пор, пока голова не будет забита только одним: Джебомджебомджебомджебомджебом. Его слишком много.       Джинён отключается практически сразу после того, как Им избавляет его от своей близости и уходит в душ. Он складывается пополам, а затем ещё и ещё, обхватывая свои колени, не найдя в себе сил дотянуться до одеяла - под порывами зимнего ветра, с жалостью наблюдающим из приоткрытого окна, очень холодно. Он боится разболеться и помешать Джебому.       Его маленькое тело, трясущееся на ледяных простынях, испачкано в акварельных разводах синяков и гематом, в темноте приобретающих ещё более пугающий оттенок безумия и жестокости. Джебом ненавидит себя за то, что с ним делает.       Он присаживается на край кровати, убирая челку с чужого измученного лица - у него температура, но он всё равно это отрицает, раз за разом скрывая правду за шорохом простыней. Рука опускается ниже, на подрагивающие плечи, приводимые в чувство колыханием лёгких, простуженных синей февральской стужей, умело кружащей снежные хлопья под небосводом, затянутым будто из шерсти сваленными тучами. Облако одеяла оседает на бледной коже. Джебом оставляет без крова только ступню, вырисовывая на щиколотке признания, которых Джинён никогда не дождётся: ты мой грех и ты мой вечный ад       Дым остаётся неприятным осадком прямо над верхней губой, задерживаясь в лёгкой щетине. Он курит только ночью, когда младший не видит, а прохлада выступает соучастником клятвопреступления, выветривая из волос запах и горечь табака, который крадёт весь воздух. Этого воздуха так мало - Джинён задыхается, сжимая горло тонкими пальцами.       В эту ночь его охватывает первая судорога. Джебом просыпается почти мгновенно, слыша сдавленный хрип на своём плече. Глаза беспорядочно ищут помощи, слезятся, разрывая капилляры под зрачком. Он не может пошевелиться. Он не может вздохнуть. А Джебом не может помочь, чувствуя себя монстром, жаждущим только зрелища.       Фельдшер настаивает на визите к профессионалу. Джинён отказывается, зарываясь в воротник огромной джебомовской футболки, скрывающей продырявленные вены, по которым течёт бурый препарат с непонятным для детского наивного разума действием. Он закрывает глаза, откидываясь в сугробы подушек. Джебом обещает привезти его на осмотр утром.       — Он дерётся в школе,- врёт. Настоящий Джинён не ходит туда уже полтора года, не окончив и первого класса старшей школы, уехал в неизвестность практически с первым встречным, забросив рюкзак с документами и одеждой на заднее сидение старого джипа, припадая губами к губам напротив. Тогда две родинки-близняшки ехидно улыбались, намекая на дорогу в один конец.       Педиатр заводит на Пака карточку, искренне сожалея неискренним «братьям, потерявшим семью в пожаре». Джинён не знает об этой истории ничего, поэтому удивлен, когда доктор говорит о том, что «брат» подписал соглашение на госпитализацию. Он недоволен, но чувствуя грозный хрип в левом лёгком, задевающим сердце, не решается возразить, принимая за стратегию игнорирование.       Через день они говорят, что не смогут ничем помочь.       Через две недели Джинён не открывает глаза, забывая о том, что его ждут снаружи. В реальности.

Но Джинён не боится темноты.

      Он бродил в ней с самого рождения и сейчас просто вернулся к истокам. Это как возвращение домой. К самому началу.       Как уроборос.

Змей съел собственный хвост.

      — В своем несчастье одному я рад, - шепчет Джебом, выйдя из давящих на него белых стен, наблюдая за хороводом огней сигарет, одна за другой сгорающих в его руках в этот теплый апрельский рассвет, когда Джинёна вновь охватывает спазм лёгких, - Что ты - мой грех и ты - мой вечный ад.       Он возвращается слишком поздно - в палате горит свет, а за дверью медики. Ёнджэ стоит поодаль, наблюдая за тем, как тело кладут в мешок. Джебом не видит ничего, кроме взгляда медбрата - Ёнджэ больно не меньше Джебома. Ёнджэ до боли в костях не любит, когда к нему в крыло завозят таких молодых и безнадёжных. Джебом делает шаг назад, присаживаясь на диван, щелкая только что закончившейся зажигалкой. Не успел. Его лицо, ещё не обезображенное желтизной, отпечатывается в памяти - он не решается взглянуть на него последний раз. Не прощается.

Джинён просто устал справляться в одиночку.

      Вопреки всему, что говорят, рай для себя создает сам человек, в последний моменты вычленяя из сознания самые значимые события, составляя целую компиляцию. Но мозг Джебома, не сговариваясь с ним, по умолчанию отобрал эти три года - единственное, что имело смысл в этих двадцати четырех годах.       Проживая этот сюжет снова и снова, в десятый, сотый, тысячный раз, Им не зайдёт в палату, оставив на прощание лишь пустую зажигалку. Он уйдёт из клиники рано утром, спустя час, после того, как сердце маленького мученика остановилось, так и не узнав, где его тело будет закопано и будет ли на надгробии выцарапано его имя. Будет ли.

Потому что только такой конец ведёт его обратно на исходную точку, в Пусан, в тот душный весенний вечер, когда Пак впервые его поцеловал.

Эта весна совсем не такая, какой привык её видеть Джебом.

Джинён учтиво кивает, повторяя чужое имя и расплываясь в улыбке, говоря, что когда-то в начальной школе, у него был друг Джебом, но потом он внезапно уехал, даже не попрощавшись, пока Джинён болел ангиной, на что Джебом пообещал школьнику не бросать его наедине с недугом.

И Пак берёт с него клятву на мизинцах.