Самая лучшая в Токио

      Слабый, но уже привычный запах медикаментов витает в воздухе палаты и ложится на стены, глубоко въедаясь в белые обои. Третий день тут начинается с того, что Канеки двигает рукой, наблюдая, как медленно сгибаются пальцы, будто бы онемевшие от мороза. Так непривычно — мысли чёткие, а тело словно ещё не пробудилось после очень-очень долгого сна. Сейчас кажется, что всё, что было «до», и было дурным сном. Лучше бы так и было. Вот только разрушенные дома, виднеющиеся вдалеке за окном, говорят о том, что его худший кошмар, к сожалению, был наяву и его последствия вполне реальны.       Канеки кажется странным, что он находится в больнице, предназначенной для людей, и он удивлён, что каждый, кто приходит сюда навестить его, обязательно приносит книги. Они лежат на столике возле кровати, сложенные в две стопки — посетителей было много, и он совсем не уверен, что заслужил их. Даже, наверное, быть тут он тоже не заслужил. Дурные мысли, приправленные отвратительными воспоминаниями, не выходят из головы и не дают уснуть по ночам, а днём, чтобы сбежать от них, он погружается в подаренные книги.       Дверь открывается без стука, быстро и резко, словно от мощного пинка. Подняв взгляд от страниц, Канеки ошеломлённо застывает и понимает, что снова ошибся, когда думал, что больше ничего не сможет его удивить. У него это получается раз за разом. Канеки уже видел его, — даже совсем недавно, буквально пять месяцев назад — призрака из сна, который заставлял его жить дважды; его из самых драгоценных воспоминаний, светлых и чистых, ещё не успевших покрыться слоем грязи гульей жизни. Он задумывается, не мёртв ли он на самом деле, или, может быть, он всё ещё спит — в жизни не может быть такого, ведь мёртвые не возвращаются к живым. Это он запомнил раз и навсегда. Он говорит себе: «Я сплю», и добавляет: «Пожалуйста, пусть будет хотя бы так», а ещё надеется, что в этот раз всё не обернётся кошмаром.       — Йо, Канеки. — Механический голос едва ли отражает хотя бы часть взрывных эмоций, что были прежде, а смех по-настоящему ужасен: непонятный шум, неясный шорох. Неизменна лишь его шутливая интонация и глупые шутки. Он никогда не мог быть серьёзным. — Выглядишь паршивенько. И вообще, мы не виделись столько лет, а ты встречаешь меня, лёжа в постели.       Цвета его волос и одежды — такие непривычно яркие — и сам он — невозможно живой — кажутся слишком противоестественными в надоевшей белизне палаты и этой сомнительной реальности. Хиде садится на край постели и щурится, возможно, улыбаясь. Нижняя часть лица скрыта под повязкой, и он проводит кончиками пальцев по ткани под носом, натягивая выше. Невозможно понять, действительно ли он улыбается или Канеки хочет считать и видеть это именно так.       — Видишь, у меня тоже теперь есть маска. Правда, не такая страшная, как у тебя, но всё можно исправить. — Опять смех, нисходящий до хихиканья.       Канеки забывает все слова на свете, словно и не знал их вовсе; не находит в памяти ни одного, которое можно сказать Хиде в знак приветствия, и не верит, не понимает, что сейчас происходит вокруг. Может быть, всё же, он просто спит. Канеки сжимает свою руку до боли — и пугается ещё больше.       От его прикосновений к щеке Хиде призрак не обращается в ничто, не рассыпается пеплом, не растворяется в воздухе. Его кожа мягкая, приятная на ощупь и тёплая. Именно такая, какая и должна быть у живого человека. Живого, чёрт, живого человека. Канеки отдёргивает руку — дотрагиваться он не имеет права.       — Господи, Канеки. — Хиде поднимает глаза к потолку и говорит так небывало легко, что Канеки ещё сильнее начинает сомневаться в реальности происходящего. — Ты меня смущаешь.       Хиде привстаёт с места, но Канеки хватает его за плечи. Выходит слишком быстро и резко, как на хищном рефлексе не отпускать жертву или же на другом — не потерять дорогое. Он боится представить, как это выглядело со стороны, и опускает глаза на свои нечеловеческие руки, которые на плечах Хиде смотрятся пугающе инородно, и ему становится стыдно за то, кто он, что он, что он сделал и что он делает. Но Хиде почему-то совершенно не боится. Тихо хихикая, он возвращается на место и указательным пальцем стучит по когтю Канеки, словно проверяя его прочность. Наверное, он находит это забавным. Канеки пытается не смеяться и не плакать одновременно. А так хочется: первое — над своей же глупостью, второе — над собственным счастьем, в которое хочется верить, но получается с трудом.       — Хиде… я понятия не имею, что мне сказать. — Он сжимает его плечи, не в силах произнести вслух: «Нет, только бы нет, не снова потерять тебя». — Мне так одино… Мне было так одиноко без тебя.       Канеки хочет сказать, что так счастлив сейчас быть рядом. Но настоящее время и Хиде в одной фразе — что-то небывало-фантастическое, произносить такое даже страшно: вдруг всё исчезнет вмиг. Вдруг — и его не станет. Опять и снова.       Его объятия такие крепкие, почти душат, и Канеки не может больше найти слов и не находит ничего лучше, чем уткнуться ему в шею. Он пытается привыкнуть — всё же это так нереально — и проводит ладонями вдоль спины, ощупывая тело. Хиде и его дыхание, его сердцебиение, его запах и он сам — всего так много и всё странно, что голова идёт кругом, а мысли меняются слишком быстро, и получается ухватить лишь обрывки. Канеки дотрагивается до золотистых волос, пропуская их через пальцы, и нащупывает узлы повязки на затылке.       — Не нужно, вот серьёзно. Не надо. — Хиде вроде бы шутит, а вроде бы нет. Канеки никогда не мог отличить. Он развязывает тугой узел и аккуратно стягивает платок с шеи, сантиметр за сантиметром.       Обглоданная плоть вокруг оголённых дёсен выглядит отвратительно, словно пожранная дикими животными. Хотя именно так и было. Канеки мало что помнит с того дня. Хотел бы забыть, но на это у него тоже нет права. Помнит холод, хлюпающую под ногами канализационную воду, боль в пульсирующих ранах, а из главного — горячую кровь Хиде, которая растекалась во рту, по лицу, и от её вкуса всё внутри сжималось от предвкушения плоти, а потом приятный треск кожи под голодным укусом.       Канеки боязливо проводит кончиками пальцев по уродливой красной коже около рта. Ему не противно, нет; ему страшно, что его руку оттолкнут, а его самого пошлют к чёрту — это только малая часть того, что он заслужил.       «Это я это сделал?»       «Я сделал».       «Я».       Когда ладонь Хиде ложится на его голову и успокаивающе нежно гладит по волосам, Канеки понимает, что плачет. Он виноват перед ним; виноват так сильно, что не загладит вину словами, не исправит ничем, никак и никогда. Уткнувшись лбом в плечо Хиде, он стискивает зубы — в палате так тихо, что его всхлипы Хиде точно услышит. И — что он сделает?       — Ну прекрати, — смеётся Хиде, — ты заливаешь слезами мою кофту.       Канеки прижимается к его щеке своей. Всё что угодно, только бы не смотреть в глаза. Не выдержит, не сможет, точно. Он хочет ощутить его рядом, наверстать три пропущенных года, но совершенно не знает, что нужно — можно — сделать. Осторожно, словно боясь повредить вновь, он нежно прикасается губами к скуле, в знак извинений вылизывая кожу и свои старые следы на ней — выпуклые уродливые шрамы, покрывающую нижнюю часть лица. Он понимает, что за такое Хиде должен был ударить его: дотрагиваться до него, того, кто уже достаточно от него пострадал, — слишком большая наглость, и понимает, что просить прощение за содеянное и вообще просить что-либо ему непозволительно. Но Хиде лишь перебирает седые пряди и ничего не говорит, и Канеки принимает это за разрешение.       Он кладет ладонь на его грудь, ощущая, как внутри взволнованно бьётся сердце, а ведь Хиде выглядит так спокойно. Его рваное дыхание тёплыми волнами обдаёт лицо Канеки, который ведёт кончиками пальцев по шрамам на шее, нежно оглаживая каждый. Он не знает, насколько это было больно, но знает, что достаточно, чтобы Хиде его возненавидел. Канеки целует изувеченную кожу раз за разом, каждую старую не рану, пытаясь выразить всё, что не может сказать словами. Их слишком мало; они не подходят. Его вкус приятный, нежный, но Канеки точно уверен, что больше никогда не позволит себе сделать ему больно. Как бы сильно и кто бы из них этого ни хотел.       Они соприкасаются лбами, и Канеки впервые смотрит ему в глаза, а Хиде опять игриво щурится и совершенно не боится. Канеки не понимает, как Хиде может быть так добр к нему после того, что он натворил, — это ведь останется в памяти и на теле навсегда — и чем он заслужил такую доброту. (Не заслужил).       — Ну и как тебе моя улыбка?       Какая глупая шутка.       Хиде улыбается, и при взгляде на это Канеки снова хочется плакать: внутри всё болезненно сжимается, словно органы связывают в узел. Даже вздох даётся с непосильным трудом. Но он заставляет себя смеяться:       — Самая лучшая во всём Токио.       От Хиде пахнет чем-то родным, близким, тёплым, давно забытым, и обнимает он так крепко, будто бы ничего и не было. Совершенно ничего. Будто бы не исчезал он вовсе. И Канеки на секунду кажется, что ничего действительно и не было.