Дьявол...

      Чуя смотрит на парня перед собой и ухмыляется. Голубые глаза скользят изучающе, хищно, опасно. И Осаму ежится, потому что это он сейчас сидит между бедер рыжего, чувствуя его руку в волосах и видя висящую цепь от ошейника в руке Накахары. Осаму не страшно, нет. Но этот взгляд… Он пробирает до кости и, черт бы побрал этого Накахару, возбуждает. И Осаму уже знает, что ему делать если он хочет большего. Осаму знает, как доставить рыжему мафиози удовольствие. Знает, как лучше стянуть перчатку с тонкой кисти, как лучше взять пару тонких пальцев в рот. Знает, но все равно каждый раз пробует новое, запоминая, лишь бы угодить и в следующий раз тоже.       Язык скользит по запястью, по голубоватым венам и зубы слабо, почти что нежно смыкаются у края перчатки, захватывая тонкую бледную кожу. Он поддевает край перчатки носом, поднимая выше, вдыхая запах кожи, такой приятный, сладковато-свежий. Вишня, — думает он. Большой палец чуть давит на вену, ощущается слабая пульсация, потому что давит не сильно.       Дазай знает, что Чуе нравится быть главным. Дазай дает ему вести в постели. Полностью, не потому что хочет сам, а потому что хочет Чуя. Хотя, Дазай сам хочет прогибаться под Накахарой. Потому что ему нравится скользить языком по черной коже перчатки, покусывая кончики пальцев, цепляя зубами перчатку, стягивая ее и откидывая в сторону. Ему нравится вбирать изящные, иначе не сказать, пальцы Накахары в рот, обводить костяшки и чуть покусывать их, видя желание в голубых глазах его доминанта. Ему нравится скользить языком по ладони, обводить линии жизни, здоровья и любви, нравится целовать ладонь, покусывать подушечки пальцев.       Чуя не видит, но знает, что карие глаза сейчас снова мутнеют, заволакиваются поволокой возбуждения. Он не слышит, но знает, что Осаму сейчас шумно вдыхает и скользит языком по пересохшим губам, поскуливает, ведь обтягивающие бежевые брюки давят на пах. Чуя знает, что Дазай может придумать, но никогда не угадывает. Этот дьявол между его ног непредсказуем. Своеволен. Прекрасен.       Осаму небольшими ногтями царапает стройные бедра Чуи через брюки, смотрит на него и скользит языком по колену и бедру, шумно сглатывает, ерзая, чтобы не было сильного давления на пах. Он языком выдавливает пуговицу, цепляет замочек зубами и расстегивает, слыша удовлетворенный стон. Но спускать брюки не спешит, медлит, покусывая внутреннюю сторону бедра, сжимая их пальцами и чувствуя, что на брюках и белье проступает мокрое пятно. Сейчас ему плевать.       Чуя нервно сглатывает, допивает вино с бокала и запускает пальцы в кудрявые волосы парня, чуть сжимает, оттягивая, а потом отпускает, массируя кожу головы, почти ласково, но все равно немного царапая. Осаму от этого действия несдержанно стонет и тянет брюки и белье Чуи вниз, прикрывая глаза и слыша, как мягко звенит цепочка от его движений. Но брюки с бельем уже у колен, Чуя сидит в кресле, возбужденный и расслабленный. А Осаму перед ним на коленях, готовый ублажать и слышать стоны.       Чуя почти вскрикивает, когда губы смыкаются под головкой, когда язык скользит, собирая предъэякулят, когда кончик языка немного проталкивается в уретру. Он тянет патлы Дазая сильнее, запрокидывая голову, неосознанно толкаясь бедрами вперед и почти кончает, но Осаму пережимает основание, не давая ему это сделать.       — Дьявол… — голос хриплый, возбужденный и сексуальный. А глаза уже под пеленой возбуждения и это лучший наркотик.       Осаму берет глубоко, втягивает воздух, чуть давит зубами на ствол, не делая больно, но вызывая болезненное возбуждение у обоих. Осаму обводит каждую вену, надавливая языком, смотря на Чую из-под ресниц, царапая ногтями одной руки его бедро. Снова берет полностью, обводя основание кончиком языка, массируя в пальцах мошонку, начиная двигать головой в своем темпе, чувствуя, как пальцы оттягивают пряди, ведь Чуя уже не чувствует ничего кроме возбуждения и удовольствия.       — Сука… — Чуя шипит, кончая в глотку Осаму, закатывая от удовольствия глаза и поджимая пальцы. И других слов не надо, этого хватит. И Осаму ведь не лучше, тоже кончает. Причем просто от того, что отсосал рыжему мафиози. — Раздевайся. Полностью… — Чуя смотрит на него и отстегивает поводок, ухмыляясь, хрипло дыша.       А Дазай послушно встает и расстегивает пуговицы жилетки, спускает ее, следом рубашку и брюки, белье. Поднимает взгляд на Чую и медленно, аккуратно развязывает бинты, опускает их к одежде. Так же, как и всегда. Так же, как сотни раз до и сотни раз после этого.       Чуя подзывает его к себе, похлопав по бедру и Осаму послушно подходит, садится на стройные бедра, несдержанно простонав, когда его властно целуют. Осаму послушно облизывает пару пальцев, прогибаясь в пояснице, краснея от возбуждения, утыкаясь лицом в шею и ключицы, покусывая, целуя и проводя по солоноватой коже языком. Осаму вскрикивает, когда в сжатое колечко мышц толкаются два пальца, стонет, когда Чуя двигает ими, стонет, когда тот добавляет третий палец и даже не замечает, что к ошейнику снова прицеплен поводок, что он уже сам насаживается на пальцы. А Чуе мало.       Чуя нащупывает рядом что-то и убирает пальцы из Дазая. А когда это «что-то» касается простаты, Осаму понимает — вибратор. Он стонет, стоит вибрации ударить в простату, выгибается, закатывая глаза и поджимая пальцы на ногах. Но это чертовски приятно, и он ни за что не попросит прекратить. Или попросит, но только чтобы Накахара сам вошел в него, поставив раком и жёстко выбивая из него стоны и мычания.       Осаму полностью теряет связь с реальностью, только чувствует вибратор и поцелуи на шее. Он не замечает, как кончает два раза, выкрикивая имя любовника, выгибаясь, потираясь о него членом. Он слишком возбужден. Он слишком хочет Чую, и Чуя готов сжалиться.       — Проси… — Чуя шепчет это в самое ухо, покусывая мочку, убирая волосы от глаз, видя, как дрожит чужое тело на своих коленях.       — Прошу, Чуя, пожалуйста… — Осаму снова заходится в стоне, выгибается, чувствуя, как вибратор протолкнули чуть глубже. — Чуя, трахни меня, прошу… — голос срывается на очередном стоне, когда вибратор покидает тело, а сам он оказывается на внезапно прохладных простынях.       Осаму знает, что, раз попросил — Чуя медлить не станет. Он чувствует, как на него навалилось чужое горячее тело, чувствует, как его ноги закидывают на плечи и резко, полностью входят, выбивая хрипы и стоны. И он задыхается, стонет и кричит, ощущая размашистые толчки внутри, без темпа, но они настолько приятны. Он чувствует, что, Чуя почти выходит и снова резко засаживает, вырывая из горла хрипы и стоны. И Дазай отдается ему весь, сжимая его, выгибаясь и выкрикивая его имя. Дазай тянется за цепочкой, когда это надо Накахаре, отвечает на поцелуй, сжимая в пальцах простыни. Дазай прогибается в спине, когда стоит раком, насаживается сам и снова вскрикивает, кажется, ломая и без того короткие ногти о изголовье кровати, которое царапает.       Чуя — идеальный напарник для Осаму что в постели, что в бою. Как и Осаму для него.       Они падают вместе, липкие от пота, Осаму ощущает, как из пульсирующей дырочки вытекает сперма и хрипло стонет, прижимаясь к парню, укладывая голову ему на грудь, чувствуя ленивый поцелуй в макушку и объятия.       — Только попробуй еще раз нажраться цианида, падла… — хрипло шепчет Чуя, натягивая на них одеяло.       — Я тоже тебя люблю, Накахара… — лениво мурчит Осаму и засыпает. И Чуя уверен — цианида больше не будет. Как и отбеливателя, моющего средства, порошка и марганцовки… Возможно, мышьяк? Ртуть? Без разницы. Доза будет не смертельной и только ради такой же ночи.