Пять шагов по воде

Господь бывает ужасно жесток — он знает об этом не по наслышке, он видел и чувствовал это на себе, искупая грехи человеческие своим потом и своей кровью. Господь бывает ужасно жесток — об этом знали и Моисей, и Иоанн, и тот, чье имя помнит лишь он. Господь бывает ужасно жесток — поэтому в этом мире так много людей порастают изнутри прекрасными цветами и умирают в муках. Он не в силах лечить таких людей, пусть и пытался много и много раз. Любовь — то, от чего исцелить не в силах даже он. Господь бывает жесток — именно поэтому в мире люди умирают от любви, насколько бы чистым и правильным ни было чувство. Цветы его не ранят и не заражают, лишь отнимают силы, когда он забирает часть боли себе, позволяя людям подышать полной грудью хоть немного. Его послушники закрывают глаза умершим — и оплакивают их, низко склоняя головы, а он — не понимает. И в непонимании своем просит Отца снова и снова: «Чем они заслужили это? Чем?» Когда он видит, как сквозь ладони девственно-белые бутоны роняет Мария, земля уходит у него из-под ног. Она качает головой всякий раз, когда он тянется унять ее боль, и улыбается, поправляя платок на плечах, слабо и невозможно болезненно: «Не нужно». И тогда он узнает, что всему виной он. Узнает — но слишком поздно. А спустя две тысячи лет ему приходится вернуться, чтобы помочь новому, пожалуй, другу — и встретить старого. — Времена меняются, а ты — нисколько. Антихрист смотрит хмуро из-под бровей и поджимает губы, не позволяя обнять себя снова — молча делает шаг назад. — Да и ты тоже не особо изменился, разве что оделся поприличнее. Еще столько же веков бы тебя не видеть. Он улыбается — и только сейчас замечает, как неприятно стискивает голову в тиски. Морщится на секунду — и смотрит на Антихриста. Что-то далекое и забытое заставляет стаю мурашек пройтись от основания черепа до лопаток. Он тянет руки снова, но Антихрист отталкивает их и чуть не скалится зло. — Мне не нужны помощь и жалость, — говорит он резко, — особенно от тебя. Он знает, _что_ только что отдалось дрожью у него по кистям. Знает — и поэтому улыбка у него исчезает с губ, словно стертая ластиком с альбомного листа. Точно так же болело и ныло, когда Антихрист, гневно убирая протянутую руку и огрызаясь раздраженно, уходил прочь. Точно так же болело и ныло, когда белые лепестки смешивались с янтарным песком. Точно так же болело и ныло, когда он сжимал тонкие пальцы Марии в своих. Господь бывает ужасно жесток — и ему уж точно не за чем жалеть того, кто призван уничтожить мир. — Я только хотел… Антихрист разворачивается на каблуках, взмахнув полами плаща. — А ты не думал, что твои желания всегда оборачиваются для твоих близких не самым лучшим образом? — он делает несколько шагов ниже по склону среди свежей зеленой травы, местами достающей до середины голени, и фыркает — громко и так привычно. — Ах да, у тебя ведь только я и остался. Он не мешает ему уйти, только смотрит в спину скорбно, ощущая, как на душе скребутся кошки и скулят дворовые псы. Господь бывает ужасно жесток — и сына своего ему жалеть тоже не за чем.