В двух лицах

      Гибкий.       Жмется ближе, аж жарко становится, спину выгибает, и стон такой протяжный, из груди. Грех не приласкать, чувствуя как под фарфоровой кожей перекатываются мышцы. А с виду и не скажешь, что силен как незнамо кто. В рукопашной лучше не связываться.       Красивый…       Взгляд из-под ресниц. Почти томный, но хищный, жадный. Он только с виду женственный. Здесь не заиграешь: каждую ночь битва за главенство. И не стыдно признаваться, что иногда проигрываешь просто для того, чтобы наблюдать восхитительную картину (а если быть точным, то принимать непосредственное участие), когда хрупкий и нежный Аясегава зверем кидается на тебя, прижимает к полу, одаряет яростными короткими поцелуями и берет так же, жадно, с голодом, словно незнамо сколько ни с кем не спал. И уже ты с рыками и всхлипами мечешься под ним, не зная куда деться от этого невозможного, восхитительного чувства.       Но сегодня по-другому.       Сегодня — почти покорный.       Хотя и смотрит так, что хоть красней. Развратный до чертиков. Ревнуешь ко всем подряд, хотя знаешь, что только с тобой он…такой.       И все равно подминаешь под себя, гладишь бедра, жестко, сжимая пальцами ягодицы. Он хрипло смеется, а завтра наверняка останутся синяки. Он переживет, и не такое видали.       Разводишь его колени, а сам почти тонешь в безумно горящих аметистовых глазах. Сначала на пальцы, пока он не начнет захлебываться собственными сочными стонами. А потом и сам, резко, но все же без дурости. Сам знаешь, как это.       Только сейчас он будет настоящим.       Без жеманства и кокетства. Без этих своих бестолковых перьев. Без воротничков и хихиканья. Подается навстречу, цепляется в плечи, царапает спину. Были б волосы — выдрал бы к чертовой матери. Впервые хочется смеяться над своей прической. Но потом, не сейчас. Сейчас есть это тело в руках, плоский живот, изящные ключицы, тонкая нежная шея, острый подбородок, изящные руки с тонкими запястьями, обманчиво слабые руки.       Покрываешь поцелуями плечи, шею, прикусываешь кожу, оставляешь алые метки. Все равно ведь спрячет, зараза! Но они останутся как напоминание об этой ночи. Когда он стонал, рычал и рвался из рук, остервенело ласкал себя, отбиваясь от твоих рук, пока ты не давал ему кончить, продолжая эту пытку.       Утром все по-другому. Он очень гордый, безумно, но все же немного холодно-красивый и совершенно другой. Сначала друг и соратник, и только потом, под покровом ночи, когда никто не видит — любовник.